Руки — нервные, худые — судорожно вцепились в тюремную решетку. На запястьях кандалы. Отойдя чуть дальше, мы видим прильнувшего к решетке арестанта — Николая Игнатьева.
С огромным напряжением всматривается он вдаль, стараясь определить источник странного шума.
Закованные в кандалы арестанты сбились за спиной Игнатьева.
— Что это? Что там такое?
— Тише…
— Тише, товарищи…
У арестантов изможденные, обросшие бородами лица. Все объединены общей тревогой, волнением, предчувствием.
— «Марсельеза»! Поют «Марсельезу»! — вскрикивает черноволосый юноша с фанатически горящими глазами.
— Тише…
— Почудилось…
И вдруг с противоположной стороны, из-за двери, из тюремного коридора доносится восторженный крик:
— Революция! Товарищи! Революция!
Все в камере бросаются от окна к двери.
— Ура-а-а!..
— Бей тюрьму!.. — доносится из коридора, и вслед за тем раздается оглушительный грохот.
Игнатьев хватает стол и, как тараном, ударяет им в дверь. Арестанты срывают с места железные койки, табуретки и бьют ими в дверь камеры. Халаты, как темные крылья, развеваются за их спинами. Гремит тюрьма. Крики «ура-а-а-а!», грохот, чей-то истерический смех.
В ворота тюрьмы вламывается с улицы толпа и, вихрясь, заполняет тюремный двор. Двор чернеет от людей.
Дрожащими руками надзиратели отпирают замки, люди заполняют коридоры.
Насмерть перепуганный старик надзиратель никак не может попасть большим тюремным ключом в замочную скважину. А в дверь изнутри колотят с бешеной силой. В коридоре солдаты торопят, ругают надзирателя.
Все мимо и мимо проскакивает ключ. Наконец Семен отталкивает надзирателя в сторону и сам отпирает замок. Он распахивает настежь тяжелую железную дверь и попадает в объятия Игнатьева.
Арестанты вырываются из камеры. Их обнимают, целуют. Игнатьев говорит Семену, прижимая его к себе:
— Брат мой, брат… браток…
Там, где не успевают открыть камеры, где надзиратели, опасаясь расправы, убегают, народ разламывает тяжелые тюремные двери и освобождает арестантов.
Крики, объятия, слезы. Кое-кто пытается тут же сбить кандалы, другие выходят из тюрьмы как были — в арестантских халатах, грохоча железными цепями.
— Товарищи, здесь уголовные! — кричит кто-то. Но двери камер уже открыты, и уголовники выбегают, смешиваясь с толпой. Неторопливо выходит Филька Косой — вор в лихо заломленном картузе.
Игнатьев останавливается в коридоре возле тюремного врача — щуплого человечка, у которого на самом кончике носа чудом держится пенсне в серебряной оправе.
— Хочу сказать вам на прощанье, доктор, — вы порядочный человек! А это исключительная редкость в здешних подлых местах.
— Спасибо.
Доктор пожимает руку Игнатьева. При этом звякают кандалы.
— Вы не поверите, — говорит доктор, — как я взволнован. Ведь и я мечтал в молодые годы о революции, даже ходил на сходки, до некоторой степени примыкал, так сказать… Э, да что там… Вы, голубчик, не забывайте о своем сердце. Если хотите жить — покой, диета и еще раз покой. Никаких волнений. А лучше всего уезжайте-ка в деревню… Ну…
…Все больше арестантов выходит из тюрьмы. Их встречают восторженными криками, поднимают на руки, несут к воротам. А там встречают их стоящие на улице.
Николая качают, подбрасывают. Арестантский халат распахнулся, открыв истощенное тело. Ручные кандалы тяжелой цепью соединены с ножными.
— Пустите, черти, убьете человека… вон он какой слабенький!
Наконец Николая опускают на землю.
— Здравствуй, Пал Иваныч… — говорит он стоящему рядом пожилому рабочему.
Павел Иванович поворачивается и с удивлением смотрит на незнакомого, обросшего бородой арестанта.
— А… и Силыч тут… — обращается Николай к соседу Павла Ивановича, толстяку огромного роста. — Привет великому городошнику!
— Позвольте, а вы меня, собственно говоря, откуда знаете?
Силыч с высоты своего роста подозрительно рассматривает Николая.
— Быть не может… — вглядываясь в Николая, бормочет Павел Иванович. — Неужто… да нет…
— Я самый, Пал Иваныч, не сомневайтесь.
— Колька?!! Колька…
Старик бросается к Николаю, обнимает его.
— Колюшка… родной…
Теперь и Силыч и все окружившие их рабочие кинулись к Николаю.
Мгновенно образовалась толпа.
— Колька Игнатьев!
— Не может быть!
— Товарищи, давайте сюда! Игнатьев Колька нашелся!
Бегут со всех сторон заводские ребята. Каждому хочется увидеть пропавшего друга, обнять его.
— Что там случилось?
— Вольфовцы своего нашли…
— Это большевик, что ли? Из тридцать второй камеры?
— Ну да, Игнатьев.
Кипит народ вокруг Николая.
— Какой стал…
Павел Иванович снимает с себя полушубок и набрасывает его на плечи Николая.
— Досталось тебе, видать, сильно…
— Коленька, без гармошки твоей соскучились…
— За четыре года стариком стал…
— Товарищ Игнатьев! — кричит арестант из окна тюрьмы. — Продовольственный склад громят. Что делать?
— Поставь охрану и раздавай всем поровну, — отвечает Николай и обращается к окружающим его рабочим: — Пойдемте, товарищи, откроем больничный корпус.
Он идет через тюремный двор, не сомневаясь, что другие последуют за ним.
— Какой серьезный стал… — уважительно шепчет Силыч соседу, — в большого партийного, видать, вырос…
— Где же это он набрался?
