Нюша снимает с головы платок и протягивает его проходящим. Фрося с изумлением глядит на нее. Платок передают по рукам в голову колонны, там поднимают его высоко на штыке винтовки. В колонне запевают «Варшавянку». И вот сотни людей в арестантских халатах, закованные в кандалы, выходят на улицу. Они поют «Варшавянку». Впереди бьется на ветру маленький красный флажок.
Пулеметчики и рабочие смешиваются с арестантами, поддерживают ослабевших.
Впереди колонны идет Николай Игнатьев.
Нюша смотрит вслед. Ее непокрытые волосы треплет ветер.
Процессия выходит на набережную. Улица полна движения, улыбок, веселых возгласов, объятий.
Поцелуи… Поздравления.
Свобода!
Вдруг откуда-то сверху раздается пулеметная очередь.
Крик. Толпа шарахается в сторону.
К трехэтажному наглухо закрытому особняку бросаются несколько человек. Навстречу им снова забил пулемет.
— Ложись!
Свалив идущего рядом Семена, Николай бросается на землю. Через мгновение он вскакивает и добегает до парадного входа в особняк.
— Окружай! Заходи в ворота!
Из слухового окна особняка продолжают стрелять. Улица пустеет: все прячутся в переулки или прижимаются к домам, где их не может достать пуля.
Солдаты ломают прикладами дверь, разбивают зеркальные окна первого этажа и врываются в дом.
Топоча сапогами, бегут солдаты по залам особняка. Разбегаются горничные в накрахмаленных наколках. Насмерть испуганный старик — ливрейный швейцар — забился за вешалку и накрылся шубами.
Сшибая на пути то японскую вазу, то обтянутое шелком тонконогое кресло, несутся солдаты.
В буфетной, увидев их, судомойка роняет на пол стопку тарелок, приседает в ужасе и бросается наутек.
Все дрожит от солдатского топота. Подпрыгивают, звеня, подвески хрустальной люстры. Гремит фарфоровая посуда в золоченых горках.
Навстречу Николаю сверху, с чердачной лестницы, солдаты ведут высокую старуху.
— Кто стрелял?
— Пристав полицейский и вот они…
— Да, — говорит старуха, — я стреляла. И, если вы меня отпустите, я снова буду стрелять. Я вас ненавижу. Всех вас ненавижу.
— Княгиня, между прочим, — говорит солдат. — Фамилия Нащекина.
— А пристав где?
Солдат машет рукой — пристава, мол, конечно, больше нет в живых.
— Всех, кого найдете, — обращается Николай к Семену Вострикову, — арестовать. Обыщите дом.
Часть солдат снова поднимается на чердак, другие бросаются в зал, куда ведут раскрытые двери.
Семен проходит мимо просторной ванной комнаты, оттуда видится сверкание бликов — отраженное в воде мраморного бассейна, играет солнце. Его лучи дробятся, ударяют в розовый мрамор стен, в зеркала, хрустальные флаконы и никелированные краны.
Рядом, из-за закрытой двери раздается крик:
— Помогите! Грабят!
Семен распахивает дверь.
— Помоги-те…
Какая-то женщина вырывается из рук солдат.
— Эй, ребята! Что вы тут делаете? Брось, а ну брось, кому говорю!..
Семен отталкивает одного солдата, но второй успевает сорвать ожерелье с шеи женщины. Ожерелье падает на пол.
— Чего это вы надумали безобразничать? — говорит Семен. — Кругом революция, а они вон что…
— Бандиты… — женщина поднимает ожерелье.
— Пойди фараону пожалуйся.
— Кусается… во, гляди… — солдат показывает руку.
— Ладно, — говорит Семен, — кончай эту лавочку. Кто вы такая, гражданка?
— Вас что, собственно, интересует?.. мое имя?
Г о л о с г е н е р а л а. И тут только я увидел ее… Вы знаете, с тех пор прошло больше сорока лет… Тогда я еще думал, что красота человека — это и есть он сам, его сущность. Я еще не знал тогда, что красота может скрывать зло, жестокость. Чувствую, сердце заколотилось так, что вот-вот выскочит. Откуда только взялась у меня выдержка…
— Как ваше имя? — говорит Семен.
— Ирина Александровна Оболенская. Урожденная Нащекина.
— Что вы делаете в этом доме? Вы здесь живете?
— Да, это дом моих родителей.
— А Оболенский кто?
— Мой муж. Генерал.
— Видал? Генеральша… — говорил солдат.
— Отставить. Где ваш муж?
— На фронте. Там, где должны бы находиться и вы, если б не дезертировали, — вызывающе отвечает Ирина.
Г о л о с г е н е р а л а. Я не мог и не хотел ей отвечать на оскорбления и только нашел в себе силы произнести:
— Одевайтесь, гражданка, вы арестованы. — Семен поворачивается к солдатам. — А вы идите отсюда, и поживей. Спасибо скажите, что живы остались. Расстрелять бы вас за мародерство…
— Жалко ему, если солдат попользуется.
— Ладно-ладно, валите.
Солдаты, ворча, уходят.
— Собирайтесь, гражданка.
— Мне надо одеться.
— Одевайтесь. — Семен поворачивается к Ирине спиной.
Пожав плечами, Ирина начинает переодеваться.
Семен стоит лицом к двери. За спиной у него шуршание шелка.
Г о л о с г е н е р а л а. Откровенно говоря, никогда в жизни я не чувствовал себя так скверно. Стою спиной, но ощущаю каждое ее движение. Стою спиной, а будто все время продолжаю ее видеть. Не могу о ней не думать. Стою и чувствую — пропал. Там мои товарищи совершают революцию, там мое место, там мой долг. Хочу бежать, а ноги будто гвоздями пришиты к полу. Да… досталось мне тогда. Может быть, даже наверное, она угадала мое состояние. …Поэтому и одевалась будто нарочно не спеша.
— Ну, готово, что ли? — осипшим голосом спрашивает Семен.
