— Но, господа, ведь открыл же Рентген невидимые лучи! Почему же не могут быть неслышимые звуки?!
Но его никто не слушал.
Между реями шхуны и белой подковой Константиновской батареи проскользнул силуэт уходящего в море эсминца. Война продолжалась.
Шхуна «Алмазар» со спущенным флагом и зарифленными парусами стояла у Телефонной стенки. В ее иллюминаторах буйствовало неистовое севастопольское солнце. В трюме судна кавторанг Михайлов в синем лодочном кителе устанавливал раструбы иероприемника, соединяя их с аппаратурой усилителя. Мичман Парковский в нательной рубахе с закатанными рукавами лепил из гипса бюст Михайлова.
— Зря вы это, Юрий Александрович… Ни к чему. Лучше бы помогли мне усилитель подключить.
— Нет пророка в своем отечестве! — возмущался мичман. — Даже вы не хотите понять, что Николай Николаевич Михайлов — великий физик и что когда-нибудь этот скромный бюст украсит отнюдь не гарнизонное Морское собрание, а пантеон Императорской Академии наук…
— Бог с ней, с академией! — махнул рукой Михайлов. — Самое главное — нам дали «Алмазар» на целый месяц.
— Я бы вообще перебрался сюда жить!
— Вы не опасаетесь, что мы можем разделить здесь судьбу отца Досифея? — спросил вдруг Михайлов своего помощника.
— А… это реально? — озадачился Парковский.
— Вполне.
— Но ведь вы же не опасаетесь?!
— Я? Представьте себе — опасаюсь… И вот о чем я подумал: мы не имеем права гибнуть оба — ни там, в море, ни здесь, на шхуне. Кто-то из нас, кому посчастливится остаться в живых, обязан довести дело до конца… Как вы на это посмотрите, если я предложу вам списаться с лодки на берег? Скажем, по болезни…
— Николай Николаевич, вы делаете мне бесчестное предложение!
— Никоим образом! Я буду рисковать в море. Вы будете рисковать здесь.
— Но ваш риск несравнимо выше!
— Это известно только Богу. Давайте рассуждать, исходя из интересов науки. Вы младше меня лет на пятнадцать. Если вы переживете меня на этот срок, представляете, сколько вы успеете сделать?! Разве в моих словах нет резона?
Парковский неуверенно протянул:
— Пожалуй… Но эти пятнадцать лет должны быть наполнены вашей энергией, вашим интеллектом!
Ветер глухо завывал в снастях, в распахнутых люках. Где-то хлопнула дверь, и на пустынном судне послышались чьи-то шаги. Офицеры насторожились. Шаги приближались.
— Эй! — донеслось с палубы. — Козлятушки-ребятушки, отзовитеся, отомкнитеся! — В горловине твиндечного люка показалось лицо флаг-капитана Эльбенау. — А, вот вы где, схимники-затворники… — Эльбенау сбежал по деревянному трапу. Он был слегка навеселе. — А я вас ищу, чтобы сообщить пам прене… Пардон… Преле… Препре… Тьфу, черт! Преприятнейшую новость! Комфлота только что подписал приказ об откомандировании капитана второго ранга Михайлова за границу для приемки и перегона субмарины новейшего типа. Каково?!
— Какую еще, к черту, заграницу? — рассердился Михайлов.
— Нет, вы посмотрите на него, он еще недоволен! — изумился Эльбенау. — Оказаться в разгар войны — и где? В Италии! В божественной стране — апельсины, маслины, кьянти, Данте, прекрасные мадонны и не на полотнах, а визави — в какой-нибудь тихой загородной траттории… О боже, почему везет только дуракам?!
Мичман Парковский первым оценил новость.
— А что, Николай Николаевич, может, именно в Италии мы сможем заказать мембраны для иерогенератора?
Михайлов молчал, напряженно обдумывая новость. Эльбенау патетически воздел руки:
— Слез благодарности за радостную весть уж не дождаться мне! Черт с вами! Шампанское наше, бокалы ваши. Свистать всех наверх!
Они поднялись в бывшую кают-компанию, и Парковский достал из буфета бокалы на тонких высоких ножках. Эльбенау хлопнул пробкой и стал разливать вино. Михайлов поднес пустой бокал к уху. Тонкое стекло тревожно запело.
— Юрий! — крикнул Михайлов. — Вниз, к приборам! Кажется, начинается…
Все трое бросились в трюм. Стрелки приборов плясали, зашкаливая.
Парковский приложил ладонь к мачте и испуганно отдернул.
— Дрожит! Николай Николаевич, она дрожит!
Михайлов переменился в лице.
— Всем немедленно покинуть судно! И вам, Юрий, тоже. Никаких возражений! Я вам приказываю… О, ч-черт…
Михайлов обхватил голову ладонями. Лицо его исказила гримаса чудовищной боли. Через секунду застонал и Эльбенау. Парковский корчился на трапе. С большим трудом они выбрались в кают-компанию, где бокалы подпрыгивали на столе, как живые. Под звук бьющегося стекла они преодолели последние метры, отделявшее их от берега. И только оказавшись на причале, все трое перевели дух.
— Ну, знаете ли, господа естествоиспытатели, — покачал головой Эльбенау, — я к вам на вашу шайтан-фелюгу больше не ходок…
Из высоких окон штаба в белых шелковых маркизках открывалась листва каштанов. Сквозь трепещущую на морском ветру зелень белела колоннада Графской пристани, а между колоннами просвечивало синее, в белых застругах море.
