— Ты знаешь. Лёша, какая у нас хохма произошла! Это умора! Нарочно не придумаешь! — Анатолий хохотал, никак не мог начать свою байку. — Рядовой Загорулько грелся у костра и прожёг на шинели дыру. Огро-о-мную! Когда он встал — дыра пришлась к самому заду… Что тут было!.. — Анатолий снова расхохотался до слёз. Смеялся и Лёшка. Захлёбываясь смехом, Лёшкин друг кулаком вытер глаза и продолжал: — Все ржали, когда увидели, представляешь? За животы стали браться… вся рота хохотала, да с прибаутками: «Антон, как теперь в атаку пойдёшь? Фрицев насмерть перепугаешь!»
Вокруг Галерина и Иванькова собралась половина катуха любопытных. Кто слышал, кто не слышал о чём идёт речь, всяк свой нос совал узнать, почему мужики смеются. А Толька входил в азарт:
— Постой, Лёша, это ещё не всё! Ну, сжёг солдат одежонку, с кем не бывает! Кому смех, а кому — горе! Наш старшина Саркисов посмеялся вместе со всеми, пожурил рядового Загорулько и велел каптенармусу принести другую шинель. А братва всё хохочет…
Принесли новенькую шинель. Старшина и говорит: «На, вот, с иголочки! Немного помята — выправится. Пришей погоны, петлицы и доложи в восемнадцать ноль-ноль». Надел Антон шинельку, а она ему до пят! Все снова как грохнут! Крутится Загорулько, головы почти не видно! Рукава обвисли — на пингвина похож. — Иваньков снова расхохотался и только теперь заметил целую толпу Лёшкиной роты, падающей от смеха.
— Ну, слушайте, что дальше было! Вроде все успокоились, про парня стали забывать. А наш Антон Загорулько опять отмочил номер. Он взял у ребят ножницы и, не снимая шинели, нагнулся, отмерил на коленях длину и обрезал всё, что ему показалось лишним… Когда же выпрямился… когда встал во весь рост, представляете, шинель стала ему выше колен… и холщовые карманы вылезли… ниже кромки торчат… Это умора!..
Иваньков снова откинулся на солому и расхохотался до слез. Смех заразил всю роту. Закинув головы назад, солдаты гоготали громко, откровенно, не сдерживая себя. Улучив момент, весельчак вставил:
— Вы знаете, некоторые так зашлись, что согнувшись от недержания… в кусты полезли…
Опять пехота грохнула дружным смехом. Долго смеялись…
— Ну, ты, парень, мастак байки травить! Не брат ли Василия Тёркина? Неужто в самом деле так было? — улыбаясь, спросил Руднёв.
— Да вот сегодня утром, ребята! Чтоб мне провалиться! Чего я и прибежал-то к другу! Земляки мы с ним! Посмеяться вместе захотелось, рассказать о событиях в нашей стрелецкой. У вас, поди, таких нет?!
— Как нет? — вмешался Кималтынов. — А вчера что было? Забыли, когда Приходько сало ел? Он угощал Галимова, а тот говорит ему: «Чшушка не ем! Каран — нельзя!» — Приходько как захохочет: «Так в каше тоже „чшушка“, в американской тушенке! Ты ведь ел?» — «Нет, говорит, там барашка бил! Вкусна! Ашать можна!» — все заулыбались, глядя на Кималтынова.
— Мой друг Кималтынов! Из тебя тоже Тёркин получится, но таланта мало. Поучиться бы малость! — с задорной улыбкой прокомментировал Багдасарьян…
— Иваньков, когда гитару принесёшь, всё обещаешь? — крикнул кто-то.
— Видите ли, друзья! Под гитару петь нужно. А тут, знаете ли, звукомаскировка. Соблюдать надо! Как запоёте — крыша с кошары слетит, да и противника перепугаете насмерть… Подождём малость…
Разговоры, шутки, смех продолжались ещё долго. Отличное настроение не покидало солдат. Некоторые познакомились поближе с забавным парнишкой, приглашали заходить почаще. Анатолий оставил о себе приятное впечатление. Постепенно солдаты расходились. Галерин подумал: «Теперь моя очередь рассказать Тольке о себе. Но нет! Свидетелей много, да и огорчать друга не хотелось. Не обидится, если смолчу! Лучше потом расскажу, когда полегчает… А ведь уже полдень. Скоро ночной марш — как пойду?..»
Неожиданно в кошаре появились старшина Димуров и санитар Пухов. Все расступились. Только Чуркин не отошёл ни на шаг. Старшина подошёл, приподнял портянки и осмотрел Алёшкины ступни. Толька увидел и всё сразу понял…
— Вот что, сержант Галерин! Обуйся, возьми дрын и по сараю походи. Двадцать кругов! Понял? Это приказ! — отрубил Димуров.
— Товарищ старшина, ноги распухли, в ботинки не лезут! Как быть?
— Дай нож, Пухов! — Санинструктор подал складной нож и старшина разрезал носки хромовых ботинок.
— На! Теперь полезут! Ходи, долго ходи! В пятнадцать ноль-ноль подойдёшь ко мне, Галерин! — с резким грузинским акцентом приказал Димуров.
— Есть, товарищ старшина! — негромко ответил сержант. Визитёры ушли.
Чуркин и Анатолий Иваньков переглянулись.
— Ты, балагур, помоги, обуй его, а я поищу костыль подходящий, — через плечо буркнул Чуркин и вышел из кошары. Через минуту он вернулся. Друзья натянули ботинки на жёлтые Лёшины ноги, встали.
— Во! Гонять по катуху будем! — Старина показал дрын, и от улыбки усы его растянулись в стороны.
Поддерживая под руки, боевые друзья учили Галерина ходить. Они шутили и смеялись все трое:
— Ну, ша-гом мар-рш! Раз-два! Раз-два! Пошли-и, пошли, вперёд, на запад! Так! Так! Раз-два! Хорошо! Хорошо!..
Постепенно ноги разминались: круг, пять кругов, десять… Лёша уже шагал сам, опираясь на дрын.
