— Мы, Григорий Василевич — это я, министр обороны и начальник Главного разведывательного управления Вооруженных сил СССР Пётр Ивашутин. И генерал-лейтенант Иванов. Поскольку недавно созданная Служба внешней разведки была как бы слеплена из сотрудников ГРУ и Первого главка КГБ, то на сегодняшний день армия и Комитет работают рука об руку. А Борис Семёнович де-юре является структурной единицей Главного разведывательного управления нашей славной армии. Но де-факто пока еще крепко завязан на госбезопасности. Поскольку многие вопросы, которые находятся в зоне ответственности его разведчиков, напрямую затрагивают вопросы безопасности нашего государства.
Иванов недовольно поморщился.
— Слова-то какие казённые изволили выбрать, Филипп Денисович — «единица». Да ещё и структурная…
Бобков с Ахромеевым рассмеялись, а Ивашутин похлопал Иванова по плечу и, улыбаясь, сказал:
— Ты, Борис Семёнович, хоть уже шестой десяток разменял, а всё же помладше меня будешь. Мне вон скоро уже семьдесят стукнет, а я ещё лямку тяну. Так вот, я тебе, как начальник Главного разведывательного управления и заместитель начальника Генерального штаба Вооружённых сил СССР говорю: такую единицу, как ты, ещё поискать надо. Ты ж сам должен понимать, что вон они, — он показал рукой на Ахромеева и Бобкова, — молодые совсем. Да и Генеральный секретарь нашей партии тоже ещё пацан. Полтинник — разве это возраст? А вот мы с тобой — старые кони, поэтому мы — единицы! А пацанва эта так, ноль целых, хрен десятых.
Романов тоже засмеялся.
— Ну, вы, Пётр Иванович, даёте! Одним махом и генерального секретаря, и министра обороны СССР, и главных разведчиков страны прям в детский сад записали. Вы совсем уж наш авторитет нивелировали. Эх, Сталина на вас, Пётр Иванович, нет, уже б на Колыму поехали за такие слова.
Ивашутин прекратил улыбаться и неожиданно серьёзно сказал.
— Вы, Григорий Васильевич, в 1953 году только-только заочно окончили Ленинградский кораблестроительный институт. А до этого в техникуме судостроительном учились. То есть, Сталина и в глаза не видели.
Романов тоже перестал улыбаться.
— Так и вы, Пётр Иванович, тоже с тридцать третьего всё в небе находились, вы ж наш сталинский сокол. А потом с тридцать девятого в контрразведке, потом СМЕРШ. Тоже не в ГКО заседали, а больше в полях, на фронтах. И про Йосифа Виссарионовича только слышать что-то могли. «Слышал звон — не знаю, где он» — есть такая поговорка, Пётр Иванович.
Внезапно в пикировку вмешался Ахромеев.
— Брэк, товарищи коммунисты. Не надо сейчас меряться ни возрастом, ни заслугами, ни военным опытом. Тем более, что сегодня у вас всё же разные войны. Точнее, война у нас одна, а вот фронты разные. У каждого — свой фронт! А что касается лет, то война всех нас уровняла. Вон, Григорий Васильевич в последнее время выглядит старше вас, Борис Семёнович. А ведь вы с шестнадцатого года, а Григорий Васильевич с двадцать третьего. Так что дело не в количестве прожитых лет дело, а в качестве. То есть, в опыте. И в грузе ответственности. А вас, Пётр Иванович, лично Григорий Васильевич отстаивал, вашу кандидатуру. И Кирилл Трофимович. Потому что, когда её обсуждали, то про ваш возраст тоже вспоминали. Вы правильно сказали, пацаны мы ещё. По сравнению с Брежневыми Сусловым да, пацаны. Но для того и вы с нами, Пётр Иванович, Борис Семёнович, вот ещё Кирилл Трофимович. Да и Алексею Николаевичу Косыгину в феврале семьдесят четыре стукнет, а как он работает? Кстати, вот он-то как раз со Сталиным работал непосредственно, вот у кого надо интересоваться, как Йосиф Виссарионович реагировал на замечания по поводу его возраста. А мы… Все мы — структурные единицы. Винтики, так сказать, одной машины. И каждый на своём месте. Неважно, кто больше, кто меньше. Любой винтик сломается — машина остановится, работать не будет.
Романов как-то весь сгорбился, потускнел. Потом прошел к своему креслу, сел в него и, положив локти на стол, подпёр руками голову, спрятав лицо. Потом, тяжело вздохнув, поднял голову и посмотрел на своих соратников.
— Ты прав, Серёжа, не хрен х. ми меряться. Надо делом заниматься.
Всем собравшимся стало немного не по себе. Все знали: если Романов матерится — значит, произошло что-то очень серьёзное или он находится в состоянии крайней усталости. Поэтому Иванов, посмотрев на хозяина кабинета, сразу перешел к делу.
