Та быстро-быстро закивала головой и всхлипнула:
- Ой, Кирочка…
Полидекста замерла, позабыв о своём бытовом ранении, и настороженно уставилась на шмыгающую носом девчонку.
- Ну?! – возопила она в нетерпении. – И чиво? Долго-от будешь из нас жилы тянуть, горевестница?
- Порфирий Ник… анорыч… - промямлила Пепелюшка. – Он… он…
- Да что же он, холера тебя забери?! Неужто помер?..
- Нет-нет! – испугалась девчонка.
- О господи!..
- Приехал? – подсказала Кира.
- Да… То есть нет… То есть…
На всходе послышались громкие голоса, топот сапог, грохот заносимых и сгружаемых сундуков.
Отпихнув бестолковую девку с прохода, кухарка с приживалкой ринулись в гостевую клеть.
- Силантий! – выдохнули обе, позабыв о традиционных, церемонных приветствиях. - Никак прибыли?
Приказчик отвлёкся от руководства носильщиками. Развернулся на каблуках чинно и горестно смял в руках войлочный колпак.
- Плохую весть привёз я в этот дом, тётка Полидекста, - продекламировал он давно, видимо, заготовленную и отрепетированную фразу и картинно поник главой.
На лестнице охнули купеческие дочери, торопящиеся встреч прибывшим. Марфа Порфирьевна побледнела, привалилась к перилам, придержала за локоток испуганную младшую сестру. Тишина повисла в тереме, словно бы в душных пажитях перед грозой. Только за спиной у Киры жалобно похрюкивала Пепелюшка.
- Прибыть-то мы прибыли… оно что ж… - вновь подал голос Силантий, скорбно повиснув усами. – Оба струга – и «Орёл», и «Возок», да ещё ладейку шестивёсельную Порфирий Никанорыч прикупил… Все нагружены дополна, от товаров трюмы ломятся – токмо знай барыши подсчитывай… Вон и подарочки домочадцам, - повёл рукой на сундуки приказчик, - запасены, всё честь по чести. Оченно удачно начинался поход нонешний. Да и закончился бы неплохо, кабы… Кабы вернулся на своих кораблях вместе с нами сокол наш ясный, Порфирий Никанорыч!..
Аникея тихонько завыла, цепляясь за руку старшей сестры.
- Да говори толком! – выдохнула Марфа. – Что с батюшкой? Остался где болящий? Или… или… уже нет… его боле…
- Слава те, господи! – размашисто, истово перекрестился приказчик. – Жив батюшка ваш! Жив и здоров: когда оставляли мы его, ни на что не жаловался, окромя невозможности домой возвернуться, к любезным дочерям. Молю святого блаженного Авиасафа, чтоба и ныне в том же состоянии прибывал!..
- Невозможности? – вытаращила глаза кухарка. – Какие ещё такие невозможности? Говори, ирод, что с батюшкой нашим Порфирием Никанорычем? Довольно ужо сиротинок-то наших загадками изводить! Али не видишь – лица на бедняжках нет!
- Да я-то что? – вскинулся Силантий. – Я и говорю, как есть: жив, стал быть, отец наш родной! О сём сказал же? Доложил тут же, дабы успокоить дщериц его наидрагоценнейших, - он отвесил поклон в сторону замерших на лестнице девиц. – О том, что в добром здравии упомянул? А то как же! Без промедленья – только порог переступил! Мыслил и дале поведать, так ты, как всегда, встрянешь-перебьёшь! Вздорная ты баба Полидекста!
Марфа выдернула локоть из цепких пальцев сестры и торопливо спустилась по ступенькам. Приблизилась вплотную к приказчику, нахмурила брови соболиные, взглянула на него в упор потемневшим взором:
- Силантий, что случилось?
- Ох, Марфонька свет Порфирьевна, - вздохнул тот, немедля добавив скорби в выражение лица и плачущих интонаций в голос. – Удерживает его чудище лесное, трёхглавое у себя в плену. И на откуп ни злата, ни серебра не берёт!..
Дождь стих. Но свинцовое небо висело над Вышеградом по-прежнему низко. Казалось, оно просто ненадолго отвлеклось, чтобы зевнуть, чихнуть и почесаться, а после – вновь зарыдать, проливая на промокший город и киснущие поля неиссякаемые запасы слёз.
Всё в этом крае без солнца казалось серым: воды Большой, отражающие свинцовые тучи, мокрые деревья, почерневшие деревянные дома, улицы, мощёные плашками, горбылями, настилами да мостками, и грязь, сочащаяся сквозь щели тротуарных досок прохожим под ноги. Да и сами прохожие, укутанные в домоткань, были угрюмы и серы. Даже те, что в крашеную одежду рядились, почему-то слабо выделялись в давлеющей монохромности. И мокрые лошади под мокрыми всадниками, и кошки с собаками водились в Вышеграде исключительно немарких и невызывающих расцветок.
«Что он так любил здесь? – недоумевала Кира, озираясь по сторонам. – «Самый лучший», блин, город на земле! Это же надо быть таким зашоренным, квасным патриотом! Вернее, капустным, хех… Капуста, здесь, по его словам, незабываема…»
Мокрое дерево цвета антрацита окружало с трёх сторон: по бокам – доски домов и глухих заборов, под ногами – чавкающие в грязи доски мостовых. А над головой серый мешок затягивался серыми тучами.
«Надо было эту дыру не Вышеградом называть, нет! Это какой-то Грязеград.. Или нет – местечко Унылая Пажить! Короче, Стопудовый Депресняк – добро пожаловать! И прежде, чем мы с вами, господа туристы, погрузимся в праздничную сутолоку улиц и площадей нашего замечательного города, запаситесь, уж будьте добры, упаковкой фломастеров! Иначе забудете, что на свете существует позитивный полноцвет!..»
