Последними поднялись в воздух брахман Баларама и жена его Каришма из Меендасари. Нагнав уже вовсю резвящуюся в воздухе Киру, они полетели вместе в сторону обточенных морем скал, откуда не так давно явилась в деревню и попросила помощи жалкая голодная оборванка с бело-рыжим псом.
Теперь она летела над тёплым ночным морем, сверкающим под полной яркой луной, захлёбываясь упругим встречным воздухом и казалось ей, что и море, и скалы, и весь маленький подлунный мир лежит сейчас в её ладонях. Как трогательный тёплый шарик новорождённого котёнка. И нет в нём более ничего страшного – ни опасностей, ни угроз, ни страданий. В нём есть безграничное счастье и восторг бытия.
«Как глупо я жила раньше, - подумала она со стыдом и недоумением. – Неужели я этого не видела и не понимала? Это же так очевидно… Я обязательно всё изменю! Я стану совсем другой! Ни за что не забуду о своём решении завтра!»
«Великая и всеблагая Бхавани, - истово воззвала Кира к богине, подарившей ей полёт и прозрение. – Благодарю тебя! Ты самая лучшая из всех экзистенциальных сущностей, признанных человеком! Нельзя ли сделать так, чтобы полёт этот длился вечность, а? Прошу! Что тебе стоит!..»
Парящая рядом в струях воздушный течений Каришма махнула Кире рукой, привлекая её внимание, и указала вниз: по сверкающей глади моря медленно скользила тёмная тень корабля.
Сердце у летучей девы отчего-то ёкнуло. Она заложила круг и принялась спускаться по спирали к маленькой букашке, надеясь и одновременно боясь опознать: знакомый рисунок на парусах и деревянную голову дракона, задранную над корабельным носом…
- Значит, нельзя… - сказала она вслух.
Кира помахала приблизившейся к ней паре и крикнула:
- Я остаюсь здесь! Этот корабль – тот самый, на котором я прибыла в ваши земли. Прощайте, друзья!
Баларама кивнул головой и улыбнулся:
- Счастливого тебе возвращения домой, Кира!
Он впервые назвал её по имени. Может быть, поэтому девушке показалось, что простое пожелание содержит в себе нечто знаковое – может… и впрямь этот корабль возьмёт, наконец,
Последний раз взмахнув крыльями, летунья опустилась на палубу. Следом за ней плюхнулся Сырник, взвизгнув при падении. Он тут же вскочил на лапы, энергично отряхнулся и, закинув голову за спину, с остервенением попытался выгрызть блоху в крыле.
Стоявший на руле матрос – суровый морской волк, дебошир и забияка, не гнушающийся в портовых трактирах лихой поножовщины, жестокий и мутный тип – бросил штурвал и попятился, выпучивая глаза, пока не осел на доски палубы без чувств, подобно нежной аристократке.
-------------------------------
- Пхмм, - задумчиво пыхнул кальяном богоподобный султан богоспасаемого Эль-Муралы. – Так это и есть Земля Крылатых? Та самая, куда мечтал попасть Синдбад? Ради путешествия в которую он копил дирхемы, словно старый ростовщик? И к которой судьба сама привела его корабль с помощью ниспосланной Аллахом бури?
- Это безусловно так, о проницательнейший, - склонила голову дочь визиря.
- Вот ведь болван! – расхохотался Шахрияр. – Жалкий болван! Быть рядом со своей мечтой и не заметить этого!
Шахзадэ улыбнулась своей мягкой, загадочной улыбкой и непринуждённо облокотилась на подушки. Уже двадцатую ночь подряд коротала она в султанских покоях, наутро неизменно возвращаясь домой живой и невредимой. Небывалый случай. Вопиющий, прямо сказать, прецедент! Немудрено, что ушлая сказочница несколько расслабилась. На качестве её ночных выступлений это сказалось наилучшим образом: речь лилась свободнее, образы рождались легче, внутренний взор, следивший за персонажами сказок, становился острее и внимательнее, прозревая не только их внешние деяния, но душевные порывы.
Прозревал он, кстати, не только вдаль, подмечал и то, что поближе: принял во внимание, например, как плотно подсел на её истории и её общество повелитель Эль-Муралы. Он более не заговаривал об утреннем эшафоте, не шантажировал Шахзадэ проштрафившимся папенькой и не кидался её душить, если вдруг ему не нравились открывшиеся истины. Он слушал внимательно, смотрел задумчиво и молча выпускал дымные кольца к расписному потолку.
Чувствуя своё всё возрастающее влияние на этого грубого, несимпатичного и психически неуравновешенного царька, дочь визиря становилась смелее в суждениях.
Пережидая взрыв гомерического хохота своего повелителя, потешающегося над лузерством знаменитого Синдбада, она отпила из бокала сладкого щербета и отщипнула кусочек пахлавы.
- Разве он виноват, о мой господин, - заметила сказочница, когда султан угомонился, - что Аллах счёл необходимым оставить его глаза сомкнутыми, приведя к мечте? Все мы в его милостивой воле… Все мы, или почти все, смотрим зачастую на свою мечту, кажущуюся недостижимой, слепыми глазами. А она, милостью божественного провидения, рядом.
Шахрияр сосредоточенно поскрёб пузо через шёлковый халат и нахмурил брови:
