- Детки-то эти? Так Габриэль Кошон их забрала, старая корова! Как будто бы я со всеми не справилась! Повела их в свою немытую халупу… Да ты не волнуйся, девонька, всё с ними в порядке! Кошониха хоть и дрянная хозяйка, а всё ж детишек не обидит – и накормит, и спать уложит… на свои нестиранные простыни – тьфу!
Кира прикрыла тяжёлые веки. Голоса беседующих звучали всё слабее… Утрачивался смысл фраз, превращаясь в глухое гудение… На передний план перемещались другие, убаюкивающие звуки: шелест листьев, гуд шмеля, хлопанье белья на ветерке…
Откинув голову в мягкие подушки, умаявшаяся странница, избегнувшая не далее, как минувшей ночью страшной участи людоедовой добычи, даже не заметила, в какой момент её сморил крепкий и благостный сон.
Над лугом витал дух возбуждённого ожидания веселья и блаженной радости бытия.
Мужики, утирая мокрые лбы, сбивали пиршественные столы и скамьи. И ещё какие-то загоны из низких заборчиков. Они беззлобно переругивались и перешучивались, добродушно прощая в этот день и жаркое солнце, и общественные работы, и своих жён за их существование, и чересчур шумный молодняк за равнодушие к полезной деятельности и, напротив, чрезмерное пристрастие к беготне, шалапутству и пустосмешеству.
Впрочем, средство для усмирения раздражения и утоления печалей находилось неподалёку, в общем доступе: бочонок с холодной пузыристой бражкой, к которому воистину не зарастала народная тропа, сладострастно потел в тени каштана.
Да и работы близились к концу – солнце уже коснулось макушек низкорослых плодовых деревьев, готовясь в скором времени спрятаться за них и обозначить на праздничном лугу длинные вечерние тени. И вот тогда-то… Тогда-то и наступит время насладиться результатом дневных трудов, покуролесив вволю!..
Кире, заявившейся на средневековую вечеринку в компании Пепелюшки, Ганса и Сырника, быстро передалось общее настроение праздничного предвкушения. Она ведь так любит повеселиться! А судьба-злодейка в последнее время не очень-то баловала её поводами. Хотя, конечно…
Кира оглядела грубые лавки и столы, мух, потирающих в предвкушении обильной трапезы лапки, полевые цветы в щербатых крынках, булькающие закопчённые котлы, крикливых поселян – как же всё это не походило на великосветские тусовки и понтовые клубные вечеринки, к которым она привыкла! И которые только и признавала за достойный её изысканного вкуса досуг. Ещё совсем недавно ничего, кроме брезгливого презрения и ехидных насмешек, участие в подобном действе у неё бы не вызвало. А теперь она стояла, притопывая ногой в такт скрипичного наигрыша, и чувствовала себя удивительно органично среди суеты праздничных приготовлений. Странно…
«Деградирую, должно быть… - подумала Кира. – Немудрено, после двух-то недель в коровнике…»
Она потрясла головой, отгоняя смущающую её мысль, и спросила первое попавшееся:
- Что за лабиринты из заборчиков? Хм… Собачьи бега, что ли, собрались проводить?
- Ага, - согласился Ганс, с живым любопытством озираясь вокруг, - бега. Только не собачьи, а поросячьи.
- Чьи? – фыркнула Кира.
- Ну, поросячьи – знамо дело! Чего ж тут удивляться? – пожал плечами мальчишка. – День свиньи у них ноне. Вот вокруг этих животин всё и вертится…
- Как же они заставят свиней бежать? – удивилась Пепелюшка. – Я помню, папенькин свинопас сроду мучился, пытаясь их сгуртовать на выпасе – клял своих подопечных почём зря! А тут – вон, бежать надо, соревноваться… - она покачала головой с сомнением – как будто взрослая и рассудительная дама в лиловой тафте.
Ганс посмотрел на неё с пренебрежительной усмешкой:
- Ну, темнота! Как заставят… Кололи б тебя пикой в зад, ты б тоже, мабуть, побежала, не рассуждая... А! Вон, гляньте-ка! Ведут их! Гляньте, гляньте – на поводках!! Во дают! Да в жилетках, да в шляпах! – Ганс ударил себя руками по бокам и залился заразительным детским смехом. – Вот же потеха! Никогда такого не видал раньше!..
Напрочь позабыв о своих спутницах, он ринулся к загонам, где уже устанавливали в стартовых загородках франтоватых атлетов. Туда же устремились с гиканьем и хохотом жеребячье стадо молодых парней и степенные группки заматеревших отцов семейств.
Женщин поросячьи бега интересовали не в первую очередь. Оживлённо пересмеиваясь и в нетерпении притопывая ногами, они косились на площадку, где устраивались музыканты с гудками и цимбалами. Те со значимым видом готовили свой инструмент: подтягивали струны, хмуря брови, прислушивались к звучанию, тёрли рукавом дудки и флейты, заглядывали сосредоточенно одним глазом в их сквозное нутро…
К празднику, в общем-то, всё было готово. Оставался последний нюас, который даже в средневековой сказочной реальности исключению не подлежал.
На постамент у поросячьего ипподрома взобрался, покряхтывая, широкий мужик с председательским пузом, почесал мясистый нос и возгласил:
