Наступающие части Народно-освободительной армии, двигаясь по дороге, пишут то на стенах домов, то прямо на глиняной облицовке брошенного гоминдановского дота простые, ясные слова, свидетельствующие о простой и ясной цели: «Вперед, на Гуйлинь!», «Догоним и убьем Бай Цзунси!», «Кончим войну, возьмем два Гуана!» (то есть Гуандун и Гуанси – две самые южные провинции, с обороной которых гоминдановцы связывали самые большие свои надежды).
А на черном, обгорелом железе паровоза, сожженного и сброшенного гоминдановцами с откоса, особенно крупными белыми иероглифами размашистой и сильной рукой начертано: «Да здравствуют свободные страны, признающие наше равноправие!» Эта надпись выглядит как-то особенно празднично.
Илья Григорьевич
Публикуемая глава – из книги мемуаров «Люди, годы, жизнь» (Кн. 6. М., 1966, т. 3).
В первый же день ко мне пришли китайские писатели. Они называли меня Эйленбо, и я долго не мог догадаться, что это загадочное слово означает «Эренбург». В китайском языке почти все слова состоят из одного слога, собственные имена – это два или три слова. Иностранные имена могут быть выражены словами лестными или обидными – в зависимости от отношения к человеку. «Эйленбо» свидетельствует о добрых чувствах, это значит «крепость любви». Фадеев по-китайски Фадефу, и Александр Александрович с гордостью мне говорил, что это означает «строгий закон». Некоторые звуки европейских языков, как, например, «р», в китайском отсутствуют. Мне много говорили о знаменитом французском писателе Бальбо, удивлялись, что я его не знаю, пока наконец я не догадался, что речь идет о Барбюсе.
Грамота в Китае – сложная наука: для того, чтобы читать газеты или книги с несложным словарем, нужно знать несколько тысяч иероглифов. Го Можо знает десять тысяч, он может написать все, но прочитать это «все» смогут далеко не все. В Шанхае нас повели в большую типографию. На стене были тысячи ящиков с иероглифами, и наборщики ловко взбирались по лесенкам, чтобы взять нужный иероглиф. После того, как лист напечатан, значки плавят, отливают новые – раскладывать их по ящикам чересчур трудно. Наборщики – люди очень образованные, они знают больше иероглифов, чем средний читатель, а знание иероглифов – это знание понятий. Я удивлялся, что китайцы не переходят на звуковое письмо, как это сделали вьетнамцы и частично японцы. Мне объясняли, что тогда житель Кантона не сможет читать пекинские газеты или журналы. На севере чай – «ча», на юге – «тэ», а иероглиф, конечно, тот же. На заседаниях Всемирного совета мира я несколько раз видел, как пожилые вьетнамцы переписывались с китайцами и корейцами – разговаривать они не могли, но иероглифы понимали.
На следующий день после приезда нас пригласили в Комитет защиты мира, там мне показали чертежи, изображавшие различные фазы церемонии вручения премии. «Одно нам неясно, – сказали китайские друзья, – как вы вручите медаль госпоже Сун Цинлин – двумя руками или одной?» Я ответил, что это не имеет значения – могу одной, могу двумя. «Это имеет очень большое значение – нужно, чтобы вы поступили так, как это делается в Москве». Хотя Д. В. Скобельцын несколько раз при мне вручал премию, я не мог вспомнить, держал ли он диплом и медаль в одной руке или в двух. Обсуждение длилось долго. Китайцы куда серьезнее относятся к любой церемонии, чем европейцы, и существует множество правил приличия, которыми нельзя пренебрегать.
Две недели спустя мы были на приеме в честь второй годовщины провозглашения Народной Республики. Нас выстроили в шеренгу и объяснили: «Вы подойдете к товарищу Мао Цзэдуну и поздравите его с праздником». Первой в шеренге оказалась Люба. Выйдя в зал, она направилась к президиуму, где сидели члены правительства. Китайцы вовремя ее остановили – нужно было описать полукруг.
