А до того времени китаец – только способный, но бедный и жалкий. И слова: «каждый китаец имеет свою полоску и свою свинку», «китаец решил капитальный вопрос, как прокормиться», – в значительной степени только слова.
Пролетариата в Китае за эти только несколько дней я вижу такую же массу, как и у нас. Что до прокорма, то какое же это решение, если приходится решать этот вопрос путем выбрасывания детей на улицу, путем питания организма диким чесноком да горстью гоалина, – питание, которому не позавидует наш западный еврей, для которого селедка в шабаш уже роскошь?
Другие вопросы: способны ли китайцы приобщиться европейской культуре, в какой срок и каким путем? Ответы на них могут дать, вероятно, только будущие поколения, так как познание китайского естества в настоящий момент вообще находится в первобытном состоянии, а тем более, что могу сказать я, турист, с птичьего полета смотрящий на всю эту, совершенно чужую мне жизнь? Могут быть только впечатления: искренние или неискренние, предвзятые или свободные. В своих впечатлениях я хотел бы быть и искренним и свободным.
Сегодня мы продолжаем нашу дорогу все тем же окольным путем и выедем на большой тракт только к вечеру.
Опять день и солнце, опять поля кругом, все то же трудолюбивое густое население, множество скота: хватит продовольствия на целую армию. Приволье, зажиточность, мир. Какой-то благословенный уголок земного шара, где 23 октября 25 градусов днем, где выспевает виноград, растут груши и сливы, где трудолюбием жителей все эти приморские пески превращены е плодоносные пашни.
К вечеру мы выехали опять на большую дорогу и ночевали на постоялом дворе.
Когда, поев, мы улеглись, как и все остальные посетители, на нары, мой сосед, путешествующий китаец, с помощью переводчика, которого мы теперь стерегли, как свой глаз, спросил меня:
– Вы не боитесь путешествовать одни?
– Но китайцы в нашей стране тоже одни путешествуют, – ответил я.
Мой ответ произвел хорошее впечатление на общество, и со всех сторон мне закивали дружелюбно головами.
– У нас тоже, куда хотите, поезжайте, а нехорошие люди везде есть.
И со всех сторон кричали:
– Это верно, везде есть дурные люди.
А утром нам подали счет и ни копейки не взяли больше против того, что брали со всех. И так везде и всегда. И поэтому я энергично протестую против всяких обвинений китайцев в мошенничестве и лукавстве.
В коммерческих делах китайцам доверяют на слово очень крупные суммы. Во всех банках – китайцы. Артель китайских рабочих за несправедливое оскорбление одного из своих членов оставляет работу, теряя при этом весь свой заработок. Все это не указывает ни на мошенничество, ни на хитрость, а напротив, как часто пользуются этими свойствами китайцев именно те, которые со спокойной совестью и громче других говорят: «Китаец мошенник».
Страна от Бидзево[17] до Порт-Артура представляет несколько другой характер в сравнении с проеханным уже нами побережьем Ляодунского полуострова.
Местность гористее, пахотных полей меньше, и урожай значительно беднее здесь. Нет той заботы о полях, нет больше мирных, оживленных картин сельского хозяйства: групп, работающих в поле, работающих около фанз молотильщиков кукурузы, гоалина; групп, возящихся у компостных куч.
Здесь хозяйство стало как бы второстепенным уже делом, в фанзах и около народу мало, – больше старики; многие фанзы стоят пустые. Ушли ли их обитатели, привлеченные заработками в Порт-Артуре, совсем ли ушли, испугавшись иноземного нашествия?
Чем ближе к Порт-Артуру, тем больше заметно присутствие русских.
На узком перешейке, между двумя морями, где видны оба берега, посреди перешейка возвышается целая земляная крепость.
Тут же лагерь русский. Идут какие-то маневры; группа офицеров на берегу.
От китайского города Вичжоу, пока совершенно еще самостоятельного, идет большая дорога в горы, за которыми скрывается Порт-Артур. Китайский город уцелел среди наших владений, потому что он принадлежит каким-то родственникам богдыхана. Прежде вся окружность платила подати этим родственникам. Теперь подати платит население нам, но и родственники богдыхана не зевают и вымогают вторую подать в свою пользу пыткой.
По дороге оживленное движение: идут, едут в арбах, на ослах. Прекрасный тип верховых ослов, высоких, на тонких ногах, с тонкой, нежной, как шелк, светлой шерстью. Очевидно, они дороги, потому что сидят на них китайцы богато одетые, в богатых китайских седлах, с дорогими попонами, расшитыми на них шелками и золотом драконами, зверьем и изречениями.
С тем же любопытством, с каким я смотрю кругом, смотрят и китайцы и русские.
Очевидно, для всех в новинку все, что теперь происходит.
Чтоб быть правдивым, не могу не заметить, что по дороге попадались иногда русские, которые при встрече, например, их экипажей с китайцами без церемонии рвались, кричали и требовали, чтобы китайцы сворачивали немедля, хотя бы от этого китаец рисковал со своей неуклюжей запряжкой свалиться под откос.
