Но, вопреки их ожиданиям, тут же прозвучало обращение сначала к членам партии, а потом и ко всем китайским гражданам: «пусть расцветает сто цветов, пусть соперничают все ученые». Имелось в виду, что каждый, не боясь последствий, волен публично критиковать любое решение руководства и выдвигать любое предложение, касающееся дальнейшего развития страны. Языки действительно развязались. Университетские профессора, деятели демократических партий, работники культуры, студенты ставили под сомнение даже маоцзэдуновский «китайский путь к социализму» и руководящую роль КПК.
Однако уже через месяц все встало на свои места, и выяснилось, чего стоила нежданно свалившаяся свобода слова. В передовице главного рупора ЦК КПК газеты «Жэньминь жибао» прозвучало: «С 8 мая по 7 июня наша газета и вся партийная печать по указанию ЦК почти не выступали против неправильных взглядов. Это было сделано для того, чтобы ядовитые травы могли разрастись пышно-пышно и народ увидел бы это и содрогнулся, поразившись, что в мире существуют такие явления, чтобы народ своими руками уничтожил всю эту мерзость».
Очистительная кампания повелась с невиданным прежде размахом. Всем доверчивым говорунам и заподозренным в сочувствии присваивался ярлык «буржуазного элемента». Таких оказалось несколько миллионов. Полмиллиона признанных буржуазными элементами, наиболее злостными, были отправлены в лагеря «трудового перевоспитания». На очередном пленуме Мао Цзэдун охарактеризовал произошедшее как «социалистическую революцию на идеологическом и политическом фронте».
На международной арене наметились первые расхождения с Москвой. После ХХ съезда КПСС Мао открыто высказывал недовольство тем, что советское руководство «втаптывает Сталина в грязь». Не нравилось ему и стремление к мирному сосуществованию с капиталистическим миром. Именно тогда, в ноябре 1957 г. прозвучало его знаменитое откровение, сделанное на Совещании представителей коммунистических и рабочих партий в Москве: «Если половина человечества будет уничтожена, то еще останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен и во всем мире будет лишь социализм, а за полвека или за целый век население опять возрастет, даже больше, чем на половину».
Теперь Мао Цзэдун смело мог браться за осуществление дела всей своей жизни. Китай должен был в кратчайшие сроки построить коммунизм, КПК – встать во главе мирового коммунистического движения, а сам он – утвердиться в качестве непререкаемого лидера партии и народа. В его планах было много от революционной романтики, нерастраченной с юных лет, но была и националистическая, если не сказать мессианская надежда на свой народ: самый многочисленный в мире, необыкновенно трудолюбивый, а главное – тоже не утративший способности мечтать и верить. В вождя – простого, обаятельного, гениального, в светлое будущее – великую гармонию коммунизма, в свое высшее предназначение.
То, что происходило в Китае после Второй сессии VIII съезда КПК, состоявшейся в мае 1958 г., вошло в историю под названием «большого скачка». Но «большой скачок» был одной из составных частей провозглашенного тогда курса «трех красных знамен». Другими его компонентами, или знаменами, были «новая генеральная линия» (идеологические меры по всесторонней ориентации страны на рывок) и преобразование деревни путем превращения ее в совокупность народных коммун.
Мао сумел заразить своим энтузиазмом и своей уверенностью большинство руководителей КПК. Предполагалось, что «за три года упорного труда» будет перевыполнен принятый ранее «нереволюционный» пятилетний план и настигнута Япония – по уровню развития сельского хозяйства. На то, чтобы догнать по объему промышленного производства Англию, отводилось 15 лет, США – 20. За пятилетку 1958–1962 гг. планировалось увеличить годовой выпуск промышленной продукции в 6,5 раз, сельскохозяйственной – в 2,5 раза. Производство стали должно было возрасти в 10 раз!
Сторонним наблюдателям этой сюрреалистической фантасмагории «большой скачок» запомнился огромными бесформенными чушками застывшего металла, порожденными чревами самодельных доменных печей – вздыбившихся на окраинах всех китайских сел в подмогу консервативной городской металлургии. Рядом со своими заводскими собратьями эти домны выглядели бы, возможно, убого, но на фоне сельских пейзажей и приземистых деревенек они казались инопланетными монстрами. Эта кустарная металлургия потребила колоссальное количество руды, угля и дров, а треть ее продукции оказалась никуда не годной. Но чтобы местное руководство могло отчитаться в выполнении задания, в переплавку шел весь металлический домашний скарб, вплоть до мисок и ложек (ешьте палочками – это гигиеничнее).
