После этого короткого разговора Вонючка впервые побила «маленького слепого». Она его не колотила, не щипала, а вывернула худенькую руку «маленького слепого» за спину и с силой потянула. Чжан Цзунци было больно. Боль буквально разрывала на части. Но Чжан Цзунци не крикнул. Он понял, в чём заключался коварный план этой женщины. Она хотела, чтобы мальчик так же стонал и кричал. Чжан Цзунци ни за что не мог себе позволить издать такие горестные крики. От её истошных криков он в своё время приходил в восторг, но ни за что не приведёт в восторг Вонючку. Нельзя, чтобы до её ушей долетела череда его скорбных криков. Ему было очень больно, но он не издавал ни звука. Он превратился в одну сплошную болящую кость, в одну сплошную болящую плоть.
В конце концов Вонючка устала. Она отпустила болящую кость, отпустила болящую плоть. Она потерпела поражение. Чжан Цзунци помнит, что в тот момент испытал счастье. Когда человек избавляется от сильной боли, то испытывает такую лёгкость, что её вполне можно назвать счастьем. Он улыбнулся и стал ждать возвращения отца. Когда отец вернётся, он ему обязательно расскажет о случившемся, подбавит масла в огонь, а заодно и уксуса.
Посмотрим, как ты заорёшь вечером!
Вонючка, очевидно, тоже додумалась до этого. Она буквально прочла его мысли. Чжан Цзунци почувствовал на своей щеке жар Вонючкиного дыхания. Она прошептала ему в самое ухо:
— Эй, слепыш, если ты вздумаешь языком молоть, то я тебя отравлю, веришь?
Чжан Цзунци вздрогнул от испуга. Его внутренности осветила вспышка, словно взрыв. Он на всю жизнь запомнил увиденное — собственное нутро. Тело оказалось полым. Из-за «яда» его внутренности внезапно засветились чёрным светом, а потом вернулись в нормальное состояние. После того, как этот свет погас, Чжан Цзунци внезапно вырос. Он стал взрослым. Вонючка может отравить его. Он поверил. И та тётка, которая специально для них готовит еду, тоже может отравить его. В это он тоже поверил.
Больше он не разговаривал с женщиной, готовившей еду. Разговаривать вообще небезопасно. Как бы ты ни маскировался, куда бы ни отправился, а разговаривать нельзя. Стоит фразе вылететь из твоего рта, как она через чужие рты долетит до дальних далей. Когда говоришь, надо быть осторожным, а ещё осторожнее надо быть, когда ешь. Любой яд попадает в организм через твой собственный рот. Чтобы ещё эффективнее принять меры предосторожности, Чжан Цзунци что есть сил слушал. Слух становился всё чудовищнее и чудовищнее, обретал сверхъестественную силу. У Чжан Цзунци были уши как уши, но их возможности намного превосходили возможности обычных ушей. Они превратились в трубки, такие же симметричные, как руки, и словно сумасшедшие расширялись во все стороны. Его уши обрели непостижимую гибкость, они то расширялись, то сужались, то удлинялись, то сжимались, свободно двигались сами по себе, подстраиваясь под ситуацию. Уши пролезали в каждую щёлку. Для них не было ничего невозможного. Они могли чётко расслышать любой шорох на кухне и за обеденным столом. Звук сковородок. Звук чашек. Звук тарелок. Звук палочек. Звук ложек. Звук поварёшки. Стук палочек о пиалу. Звук бутылок. Звук крышек. Звук открывающихся крышек. Звук закрывающихся крышек. Звук штопора. Звук пробки. Звук сырого риса. Звук варёного риса. Звук муки. Звук лапши. Но одного слуха не хватало, и он научился чётко различать. Мог на слух определить, насколько полна кастрюля, мог по наполненности узнать разные чашки. Разумеется, в повседневной жизни надо усилить осмотрительность. О каком бы продукте ни шла речь, он дожидался, когда другие попробуют и проглотят, и только тогда начинал есть. В жизни было лишь одно дело — бдеть. Нельзя, чтобы его взяли да отравили прямо дома. Он всё ещё жив, а это доказывает лишь одно — эти тётки не добились успеха. Но они тоже жили, а значит, у них всегда был шанс осуществить задуманное. Каждый день — это проверка. Он по возможности старался не есть и не пить, но трижды в день есть всё же приходилось. Сначала завтрак, потом обед и в самом конце ужин. После ужина Чжан Цзунци чувствовал себя свободным. Душа и тело, весь день находившиеся в напряжении, в конце концов расслаблялись. Он был целиком и полностью в безопасности!
Для Чжан Цзунци жизнь дома перестала быть просто жизнью, превратившись в постоянную защиту от ядов. В теле Чжан Цзунци появился специальный орган, отвечавший за эту защиту. Мальчик рос, орган рос вместе с ним. Мальчик развивался, орган тоже развивался. По мере роста Чжан Цзунци осознал, что из-за чрезмерного напряжения его сердце начало кое-что выделять — яд. Фактически он сам пропитался ядом, яд появился в костях, мышцах и крови. Отлично! Он должен заранее стать ядовитым, чтобы с помощью своего яда защищаться от посторонних ядов, изгонять их с помощью своего яда.
