Сережа повернулся всем корпусом, и Пашкову пришло в голову, что он готов прыгнуть стремительно в сторону, упасть, все так же раскинув ноги, и выбросить вперед руки с автоматом Калашникова, встретить гостя длинной очередью, будто не пожилого «с животиком» и бутылкой в кармане Александра Дмитриевича перед собой увидел, но возник здесь на мирной уже сорок пять лет земле живой «дух» с американской ракетой «стингер» или другим, не менее угрожающим оружием, что требует немедленного встречного боя.
Однако была это, конечно, очередная игра воображения. Сергей развернулся, но не залег, а пошел навстречу Александру Дмитриевичу вполне доброжелательно, не подозревая, что мирный гость причинил лично ему больше зла, чем все афганские моджахеды. Дарья, с ее глубоким знанием мужской ограниченности, оказалась права, Сережа в пришедшем соперника не угадал.
— Сергей, — сказал он, протягивая руку, и Александр Дмитриевич ощутил крепкое, но естественное, без хвастовства силой, рукопожатие. Он помедлил с ответом. Назваться Сашей было смешно, по имени и отчеству показалось высокопарным.
— Пашков, — сказал он.
Пронаблюдав состоявшееся знакомство, Дарья, необычайно довольная тем, что может одновременно и потешаться, и быть полезной обоим, вышла во двор.
— Сережа! Это Александр Дмитриевич. Тот самый. Мы ему многим обязаны.
Муж слегка набычился, видимо, состояние обязанности не входило в его жизненное кредо.
Пашков заметил это.
— Что вы, Даша! О чем вы говорите…
— Она сказала, вы тут в роли миротворца выступали… Между бабусей и Дарьей.
— Ну, это давно было. Да и как я мог их мирить? Они всегда были родными.
— Родные-то и грызутся больше всех. А вы правда старухе помогали?
— Больше сочувствовал.
— Выходит, мы хамы?
Похоже было, что Сергей начал заводиться. Но и Александр Дмитриевич не хотел чувствовать себя голубым воришкой и развлекать Дарью.
— Если вы не в настроении, мне, может быть, лучше уйти?
Дарья подошла и обняла мужа за плечи.
— Сережка! Утихомирься. Война кончилась.
— Война только начинается. Но не с вами, — ответил тот примирительно. — Я вижу, Дашка вам симпатизирует. Это хорошо. У нее чутье, я ей верю.
Александр Дмитриевич не смотрел на Дарью.
— Может быть, мужики, шашлыками займетесь? Мясо готово, — сказала она без обычного задора, но тут же воодушевилась:
— Кого я вижу! Наш покупатель. Заходи, Валера, заходи!
Неизвестно почему, Александр Дмитриевич не любил имя Валерий, а уж в панибратской его упрощенной ипостаси — Валера — вообще терпеть не мог. Имя это слышалось ему изнеженно женским, и даже пример Чкалова не помогал одолеть предубеждение. Странно раздражало, что римское патрицианское имя широко распространилось в самых что ни на есть плебейских современных семьях именно в мужском варианте. Балдеет этакий патриций в подъезде с дружками, плевками кренделя расписывает, за каждым словом словечко, что пока только в устной речи распространено, а ему дружки подобострастно: во дает Валера!
Впрочем, Валера, приглашенный Дарьей, не был похож ни на изнеженного римлянина времен упадка, ни на хмыря из подворотни. Это был атлетично выглядевший молодой человек, одетый в светлую водолазку, в дымчатых заграничных очках и аккуратно подбритых бакенбардах.
Кого-то он Пашкову напомнил, но и только. Сам Валера никакого любопытства к Александру Дмитриевичу не проявил. Назвал имя коротко и повернулся к Дарье. Открыл кейс, вытащил бутылку коньяка.
— Вклад в общее дело.
— Богато живете, будущий домовладелец, — сказала Дарья, взглянув на этикетку.
— Другого не было. Да и серьезное дело серьезного подхода требует.
— Верная мысль. Делу время, потехе час. Поглядим фазенду сначала?
— Не возражаю.
— Прошу. А вы, ребята, работайте, работайте! — обратилась Дарья к мужу. — Готовьте шашлык, пока мы делом займемся.
Александр Дмитриевич ожидал от Сергея резкого ответа, но тот неожиданно молча подчинился.
— Где я тут топорик видел?
Они пошли к поленнице дров, заготовленных Захаром.
— Устранились от сделки? — спросил Александр Дмитриевич, впервые почувствовав в Сергее родственную душу.
— Пусть Дашка торгует. Она не продешевит. Купля-продажа не мои дела.
— Я тоже… сметки не имею. А это сейчас в моду входит.
— Много стали о моде говорить. Удобно жить не своими мозгами.
— Афганистан самостоятельности научил?
— Кое-что усвоил.
— Много пережили?
Сергей поиграл топориком.
— Вам не понять.
— Я тоже так думаю. Судить нужно о том, что не понаслышке знаешь.
— Хорошо, хоть это признаете. До большинства не доходит. Сразу в душу лезут. А туда посторонним вход запрещен. Табу!
— Навсегда?
— А вы думали? Дашка говорила, дядькины бумаги у вас. Читали?
Александру Дмитриевичу стало неловко. Кроме короткой заметки о кладе, ничего из написанного Лаврентьевым он еще не прочитал. Да и к кладу интерес притупился, Дарья слишком поглощала. Но этого Сергею не скажешь.
— Не все читал. Он бессистемно пишет.
— Видите! И после смерти душу оберегает. А при жизни на версту не подпускал. Вот что значит переживать настоящее, а не ваш балаган. Острые вопросы? Гласность? Разные мнения… одинаковых баранов. А барану где место? Смотрите!
