Сагила давно могла бы уйти на пенсию, но она страшилась одиночества в их жилье. Работала учительницей математики в пятых-шестых классах казахской школы. Раньше была директором в этой школе, но, почувствовав в себе возраст, отказалась от лишней нагрузки, попросилась в рядовые педагоги, на половину обычной ставки. Готовилась к занятиям она тщательно, будто к лекциям в Академии наук, и этим заполняла избыток свободного времени. Если бы ее вдруг спросили, счастлива ли она, в чем ее счастье, — Сагила Байболовна ответила бы не раздумывая: «Мое счастье в тех трех-четырех часах общения с детьми, когда я прихожу на уроки». В таком ответе она ничуть не покривила бы душой. Математику от самых истоков она знала преотлично, уроки ее были похожи на веселую игру в отгадывание чисел и распутывание формул — так искусно Жаксыбекова вела ребят по лабиринтам взаимозависимых цифр, сама увлекаясь не меньше своих воспитанников. Обширный дом с его вечными заботами она потихоньку запускала. Едва возьмется за уборку, ей вдруг становилось тоскливо и вся эта возня с коврами и хрусталем кажется пустой, никому не нужной. Муж, занятый своими служебными делами, не замечал, протерта ли ваза для цветов. Гостей они почти не приглашали: не те годы… Сервизами и фужерами, собранными во время поездок супругов по свету, дети, казалось, совсем не интересуются. Получат все это по наследству — перетрут и перемоют. Впрочем, особого рвения в домашнем хозяйстве она что-то не замечала и в дни, когда дети, став взрослыми, наезжали шумной компанией к Октябрьским праздникам или под Новый год. Эти их приезды больше напоминали набег стаи мартышек на кукурузное поле. Напичкают карманы и сумки всякими дарами и скорее в путь… Ладно, что не забыли дорогу к родительскому дому, и за то спасибо. Но сразу после их исчезновения в доме наступала гнетущая тишина, от которой раскалывалась голова, — хоть беги следом.
Кали до глубокого вечера на комбинате, у него на уме только проценты выполнения да тонны добычи… А придет, едва выпив кумыс, садится за телефон обзванивать тех, с кем не договорил в кабинете или в цехе. Что правда — иной раз позвонит и ей со службы. Мол, задерживаюсь, скоро не жди, обедай одна… Напрасно спешила, волновалась, держала пищу в духовке, сберегая в жаровне вкусные запахи. Но и такие звонки в редкость. Чаще забывает напомнить о себе.
Но вот наступает вечер. Благо бы возвратился, как все люди, отработав положенное. Прибьется к дому без малого в полночь, как выжатый лимон, равнодушный ко всему на свете. А жены вроде и совсем нет в доме. Ни словечка для нее не осталось, все выговорил на работе. Спешит в постель, ворочается, вздыхает, хватается за часы, всегда лежащие на тумбочке рядом с кроватью… Вот и объясни людям, в чем твое семейное счастье!
Бегут дни, похожие один на другой, как вода, падающая из крана капля за каплей.
Подавая пиалу чая перед уходом мужа на работу, Сагила задержала свое внимание на его осунувшемся лице. Будто впервые увидела глубокие складки на лбу, красные от бессонницы глаза. Жалея, покачала головой.
— Отчего вздыхаешь, байбише?[34] Что-нибудь в школе не ладится? Класс плохой попался?
— Ляззет долго не пишет. Прежде в две недели раз вспоминала о нас, звонила, подавала о себе весть.
— Вызови на переговоры.
— Заказала на вечер, — смерила супруга долгим взглядом. — Ты бы сам с ней, Кали… Да построже, родительским словом пристращал… Матери они не очень-то слушаются.
— Ха! — произнес Жаксыбеков, отхлебывая чай. — Нашла кем пугать! Ты учительница, у тебя всякие там приемы воздействия… А я что ей скажу? От меня им всем требуется лишь карман. Для Ляззет ты человек особый, вы — женщины. Одно слово: мать!
— Мать! — повторила Сагила со вздохом. — Ляззет давно считает себя взрослой. Больше того, старенький мой, я страшусь той минуты, когда она заявит как бы между прочим: «Я сама теперь мать!..» С характером они у нас сызмальства, упрямые. Видно, в тебя. А дочь и росла-то оторвой, на мальчишку больше походила. Боюсь я за нее, Кали! Ох, как боюсь?!
Кали Нариманович закашлял, проявляя недовольство таким разговором. В отличие от супруги, ему из троих детей больше нравилась дочь: ласковая, внимательная к родителям. А что бойкая нравом — хорошо даже! Теперь тихоней не проживешь. Свои же сверстники затюкают, отодвинут в сторонку.
— Утренняя гимнастика для промывания мозгов? — спросил Кали, подтягивая поближе к себе телефонный аппарат. — Давай отложим разговор о детях на вечер. Если опасаешься за Ляззет, навести ее. Поживи недельку-другую. Мало покажется, оставайся на месяц. Я перебьюсь без тебя.
— Нашел что посоветовать! — недовольно ответила жена. — Нешто я пенсионерка у тебя? В школу надо собираться!
Кали усмехнулся, не стал спорить. Впереди сложнейший день с выездом в областной центр.
Сагила восприняла его усмешку как намек на возраст. Давно уговаривает супругу оглянуться на себя. И у самой все чаще прорываются слова о выходе на пенсию. Ворчит, хватаясь за поясницу:
