Ушла. Перечеркнула прежние клятвы в том, что мир под крышей и лад в семье для нее всего дороже. К тем ее отнюдь не редким и не случайным рассуждениям щедро прибавлялись другие: невыносимо скучает в разлуке, не может жить без него… Может! Да еще как! И недели не прошло — закатила скандал с истерикой! Что оставалось мужу? Бежать вслед, просить прощения? В следующий раз она уже будет ноги вытирать о тебя, диктовать нормы поведения.
У Меруерт был своеобразный характер, она умела настоять на своем. И делала это довольно искусно: то уговорами, то лаской. «Перебесится и вернется. Иногда человеку нужно лишь проветриться на улице, чтобы голова заработала ясно, без заскоков. Но такие вспышки вражды, какая произошла сегодня, не проходят бесследно. На сердце и памяти остаются зарубки».
Казыбек не знал: сердиться на супругу или жалеть ее? И то и другое было сейчас неподходящим. Больше, чем злополучный гарнитур, в его душе занимало место сомнение в жене.
Шагнул в гостиную. В его глазах все поблекло, имело совсем другой вид. Красивые вещи, которыми он непроизвольно любовался полчаса назад, утратили свой лоск и раздражали, как виновники скандала. К сердцу подступала ярость.
Теперь Казыбек ловил себя на желании хватать что под руку попадется, сокрушать, громить. Вид поверженного врага лечит бойцу раны. Возле собранного серванта он увидел забытый кем-то кухонный топорик. Подхватил это орудие, подбросил в руке, пробуя на вес. Примерился, с чего начать. Больше всего места в комнате занимала, конечно, стенка. Замахнулся на верхний угол, откуда поблескивал из оберточной бумаги кусочек зеркала.
— Папа! — остановил вопль. — Тебе плохо? Давай прогуляемся в горы.
Топорик выпал, но руки продолжали цепляться за что-нибудь, трогать… Опустошенным взглядом повел вокруг. Увидев испуганного Назкена, проговорил:
— Да, сынок, надо поехать в горы.
Голос его дрожал.
По приезде в Ускен Кали Жаксыбеков направился к заведующему отделом промышленности. Приглашали его к секретарю, но он еще в дороге решил сначала заглянуть к Валерию Ивановичу Матвееву. С ним Кали был знаком давно и по-хорошему. До перевода в областной центр Матвеев работал в Актасе. Перед тем как заступить на партийную должность, десять лет, даже чуть больше, он добывал руду как все, возглавлял участок, цех, был заместителем главного инженера на рудоремонтном заводе. Возрастом Матвеев намного младше Кали Наримановича. От природы удался моложавым, сберег все зубы, а густой чуб его еще нигде не подпортила седина. Горняков любил. Выделял эту профессию среди других. Подземные труженики ходили у него в звании рабочей гвардии. С Жаксыбековым нынешний заведующий отделом был по-свойски открытым, радел ему в делах по-землячески. Встречались они запросто, оставшись наедине, обращались друг к другу на «ты».
Сближало этих людей многое из прежних лет, совместно пережитое. И, разумеется, умение вовремя остановиться в кумовстве, когда каждый человек в силу служебных обязанностей должен без помех со стороны определить, что он в состоянии сделать для друга, а что ему не по силам. Их правилом, выработанным с годами, было: действуй в духе помощи ближнему, но не безоглядно. Чтобы не перепутать желаемое с возможным, а свой карман с государственным.
Матвеев встретил его веселым восклицанием. Обнял, хлопнул по плечу, сел в кресло напротив, будто оба они были посетителями начальственного кабинета и на равных здесь. Заведующий отделом не преминул спросить о здоровье Сагилы Байболовны, о самочувствии самого горняка.
— Хочешь узнать, зачем позвали? — спросил Матвеев, не ожидая, когда приятель спросит о причинах вызова в обком.
— Ты умница! — похвалил хозяина кабинета. — Отгадываешь мысли.
Оба рассмеялись.
Матвееву был чем-то неприятен их нынешний разговор, возможно, тем, что ему придется кое-что, пусть по малости, раскрыть из закулисных разговоров о предстоящем совещании.
— Не скрою: собирают вас, причастных к руде, в областном комитете по моей подсказке. Не нравятся здесь всем, в том числе и мне, затянувшиеся нелады между тобою и Кудайбергеновым. Пока все это шло без огласки, не мешало работе, ваши колкости друг другу можно было воспринимать как состязание в острословии. Два честных работяги-курдасы, соперничая в добром деле, временами подзуживают один другого, взбодряют таким образом, чтобы дело спорилось. Но стычка на партконференции между вами многим открыла глаза. Здесь уж, как говорится, запахло жареным.
— Верно подмечено! — согласился Жаксыбеков. — Не до шуток мне. Нужна руда, Валерий Иванович. Пусть укажет, где взять, и я оставлю этого кулака в покое! Даже шутить перестану, не то что ругаться.
— Не злись! — осадил Матвеев. — Эмоциями только себе навредишь. Кудайбергенов не кулак, а… налим! Его голыми руками не ухватишь. Выскользнет и хвостом шлепнет по глазам! Ну, пошли!
Настало время идти к секретарю.
Очужевшими вошли в приемную. Медленно отходили сердцами, вспоминая былое, доброе.
В обширной комнате было многолюдно. Собрались почти все директора комбинатов. Пришлось здороваться со знакомыми.
