– Ничего, еще будут другие. – Его голос звучал с уверенностью, будто других логических доводов просто не существует. – Послушай, Элис. Я хотел бы знать лишь одну вещь: где твой брат хранит ключи от квартиры?
Я на мгновенье задумалась. Мы как раз катили мимо толп родителей, ведущих детишек в Клиссолд-Парк, то и дело одергивая и приструнивая их.
– Обычно в кармане. Не думаю, что у него имеется много мест, где он мог бы их спрятать. А в чем дело?
– Кто-то вчера принес сумку. Ее нашли в кустах, рядом с тем местом, где обнаружили его самого.
Сердце екнуло в груди.
– Серая, брезентовая, с его именем на подкладке?
– Она самая. А самое главное, Элис, – мы нашли в ней оружие.
У меня перехватило дыхание.
– Пружинный нож с серебряной ручкой?
– Так ты знала? – Альварес негромко выругался. – Кто, если он в своем уме, позволит больному человеку – а твой брат, несомненно, больной человек – расхаживать с ножом?
– Что мне оставалось? Я пыталась отобрать у него нож, но он вновь вырвал его у меня.
– Чушь, – буркнул Альварес. – Ты была слишком напугана, чтобы довести все до конца.
Ответа на эти слова у меня не нашлось, и я отключила телефон.
Машина ехала на север через пригороды, мимо бесконечных рядов одинаковых муниципальных домов. Альварес попал в самую точку. Страх не позволил мне помочь Уиллу. Сколько раз я договаривалась с врачами и пыталась заставить его лечь в больницу. Уговаривала, пыталась заманить обманом, сулила подарки и деньги. Наверное, мне следовало проявить твердость. Но и он мог сорваться просто так, без всякой провокации с моей стороны. Иногда он не мог совладать с собой, начинал колотить кулаками в стену и обзывать меня самыми грязными словами. Эти отголоски былого поведения моего отца вселяли в меня ужас. Наше детство стало чем-то вроде тренировочного лагеря новобранцев.
Сколько раз Уилл сжимался в комок в гостиной, глядя, как наш отец теряет над собой контроль. В состоянии опьянения он впадал в ярость безо всякой причины, причем мгновенно. Уилл же был нужен ему для того, чтобы брат понял, какое удовольствие получает он сам, измываясь надо мной и матерью. Я потерла виски, стараясь отогнать от себя тяжкие мысли. В конце концов, был ли он в этом виноват? Разве мог противостоять взрослому мужчине двенадцатилетний мальчишка? И все равно мне трудно понять, почему он ни разу не попытался это сделать.
Как только мы выехали на автостраду А1, пригороды исчезли. Мой мозг ухватился за возможность восполнить дефицит сна, и когда я проснулась, услышала, как Мидс объявил, что мы уже почти доехали до места. Я выглянула в окно. Рэмптон почти не изменился с тех пор, как я была здесь три года назад, когда брала интервью у команды психиатров об их методах лечения агрессии буйных пациентов.
С подъездной дороги больничный городок больше напоминал лагерь отдыха, нежели психиатрическую клинику: невысокие здания, разбросанные посреди зеленого поля. Зато въездные ворота скорее напоминали «Чекпойнт Чарли»[49]. В конечном итоге нас пропустили внутрь, и мы въехали на территорию больницы.
Когда это место только построили, весь персонал жил здесь же, на территории больничного комплекса, и каждое утро врачи и сестры по зеленому полю шли от своих симпатичных домиков на работу в психушку. Управляющий их избаловал: для них построили бассейн, танцзал, теннисные корты. Разорились даже на открытую площадку для боулинга. Пациентов держали в палатах с обитыми ватными матами стенами и почти не выпускали на улицу.
Лечения никакого не было – не считая допамина, лития и электрошока. В семидесятые больничку едва не прикрыли: инспекторы сочли условия содержания пациентов варварскими. Более того, они добились, чтобы персонал лишили всех льгот. Даже засыпали бассейн, превратив его в сад, за которым ухаживали пациенты.
Когда Мидс вылез из машины, он напомнил мне испуганного мальчика из церковного хора. Он будто опасался, что сейчас откуда ни возьмись выбежит санитар и, выкрутив руки, наденет на него смирительную рубашку.
– Что это за место? – спросил он.
– Нечто среднее между тюрьмой и больницей. Здесь есть и мужчины, и женщины. Некоторые из них представляют опасность для общества и содержатся здесь на основании закона о психическом здоровье.
– Прекрасно! – Глаза его удивленно расширились. – То есть тот парень у них? Ну, что убил двух маленьких девочек?
– Иэн Хантли? Нет, его перевели в Уэйкфилдскую тюрьму. Сейчас он разжирел и дымит, как паровоз. Наверное, решил заработать рак легких.
– Так ему и надо, – пробормотал Мидс. – А еще кто?
– Какое-то время здесь находился самый опасный человек страны. Чарльз Бронсон[50]. А еще Беверли Эллит. Таблоиды прозвали ее ангелом смерти.
– Это почему? – Полицейский-херувим цеплялся за каждое мое слово. Кто знает, вдруг он каждый вечер спешит с работы домой, чтобы «проглотить» очередной журнальчик, печатающий уголовную хронику?
– Беверли Эллит была симпатичная блондинка-медсестра и убила четверых своих пациентов. Она пыталась отправить на тот свет еще нескольких, но ее записали на видео.
У Мидса от удивления отвисла челюсть.
