Я порылся в памяти и любовно сделал импровизированный пересказ с немецкого на марсианский стихотворения об испанской танцовщице. Я подумал, что оно должно ей понравиться.
Так и оказалось.
— О-о...— сказала она.— Это вы написали?
— Нет. Это написано поэтом более талантливым, чем я.
— Я вам не верю. Это написали вы.
— Это написал человек по имени Рильке.
— Но вы перевели его на наш язык. Зажгите спичку, чтобы я увидела, как она танцевала.
— «Пламя вечности»,— задумчиво произнесла Бракса,— и она затоптала его своими «маленькими крепкими ножками». Хотела бы и я так замечательно танцевать.
— Да ты лучше любой цыганки,— засмеялся я, задувая спичку.
— Нет, я бы так не смогла. Хотите, я вам станцую?
— Нет,— сказал я,— Ложись-ка лучше спать.
Она улыбнулась, и не успел я глазом моргнуть, как она расстегнула пряжку на плече.
И все упало.
Я сглотнул.
С трудом.
— Хорошо,— сказала она.
И я ее поцеловал, а дуновение воздуха от падающей одежды погасило светильник.
Дни были, как листья у Шелли: желтые, красные, коричневые, бешено гонимые западным ветром. Они вихрем неслись мимо меня кадрами микропленки. Почти все книги были уже отсняты. Ученым понадобится не один год, чтобы изучить их и оценить по достоинству. Весь Марс лежал у меня в столе.
Екклезиаст, которого я раз десять бросал и к которому столько же раз возвращался, был почти готов заговорить на Священном Языке.
Я насвистывал, когда находился вне храма. Я накропал кучу виршей, которых раньше постыдился бы. Вечерами мы с Браксой бродили по дюнам или поднимались в горы. Иногда она танцевала для меня, а я читал что-нибудь длинное, написанное гекзаметром. Она по-прежнему думала, что я — Рильке, да я и сам почти поверил в это. Вот я в замке Дуино, пишу «Дуинские элегии».
Никогда не пытайтесь искать грядущее в розах! Не надо. Нюхайте их (шмыг, Кейн), собирайте их, наслаждайтесь ими. Живите настоящим. Держитесь за него покрепче. И не просите богов объяснять. Листья, подвластные ветру, так быстро проносятся мимо... И никто не обращал на нас внимания. Или им было все равно?
Лора. Лора и Бракса. Вы знаете, они рифмуются, хотя немного и режет слух. Она была высокая, невозмутимая, белокурая (терпеть не могу блондинок). Папаша вывернул меня наизнанку, как карман, и я думал, что она сможет заполнить меня. Но большой бездельник, словоблуд с бородкой Иуды и собачьей преданностью в глазах... О да, он был прекрасным украшением вечеринок. Вот, собственно, и все.
Для нас наступили последние дни.
Пришел день, когда мы не увиделись с Браксой. И ночь.
И второй день. И третий.
Я был вне себя. Раньше я не осознавал, как близки мы стали, как много она для меня значит. С тупой уверенностью в ее постоянном присутствии я боролся против того, чтобы в розах искали грядущее.
Мне пришлось спрашивать. Я не хотел, но у меня не было выбора.
— Где она, М’Квийе? Где Бракса?
— Она ушла,— сказала М’Квийе.
— Куда?
— Не знаю.
Я смотрел ей в глаза. Мне хотелось выругаться.
— Мне необходимо это знать.
Она глядела сквозь меня.
— Она покинула нас. Ушла. Может быть, в горы. Или в пустыню. Это не имеет значения. Ничто не имеет значения. Танец заканчивается. Храм скоро опустеет.
— Почему? Почему она ушла?
— Не знаю.
— Я должен ее увидеть. Через несколько дней мы улетаем.
— Мне очень жаль, Гэлинджер.
— Мне тоже.— Я захлопнул книгу, не сказав при этом «м’нарра», и встал.— Я найду ее.
Я покинул храм. М’Квийе сидела, как статуя.
Весь день я носился вверх-вниз по дюнам. Команде я, наверное, казался самумом. В конце концов пришлось вернуться за горючим.
Ко мне вышел Эмори.
— Ну, что скажешь? Господи, грязный-то какой, ну прямо мусорщик. С чего вдруг такое родео?
— Да я тут кое-что потерял.
— Посреди пустыни? Наверное, какой-нибудь из своих сонетов? Из-за чего еще ты бы стал так надрываться?
— Нет, черт возьми. Это личное.
Джордж наполнил бак. Я полез в джипстер.
— Погоди! Ты никуда не поедешь, пока не расскажешь, в чем дело.
Я, конечно, мог бы вырваться, но и он мог приказать, чтобы меня силком притащили обратно, а уж тащить охотники нашлись бы. Я сделал над собой усилие и тихо, спокойно сказал:
— Я просто потерял часы. Мне их подарила мать: это фамильная реликвия. Я хочу их найти, пока мы не улетели.
— Может, они у тебя в каюте или в Тиреллиане?
— Я уже проверял.
— А может, их кто-нибудь спрятал, чтобы тебе насолить? Ты же знаешь, любимцем публики тебя не назовешь.
Я помотал головой:
— Я об этом уже подумал. Но я всегда ношу их в правом кармане. Скорее всего, они вывалились, когда я трясся по этим дюнам.
Он прищурился.
— Я, помнится, как-то прочел на обложке одной из твоих книг, что твоя мать умерла при родах.
