— Новый год встречать?
— Нет, по делу.
— У вас даже в праздник дела?
— Ничего особенного, ищу одного человека.
— Девушку?
— Нет… Если бы я девушку искал, я бы на вас остановился.
— А не лишку будет? Две сразу?
— Ну, если здоровье позволяет…
— А у вас позволяет? Вы вон какой загорелый! — Девицы развеселились не на шутку, взяв в оборот симпатичного мужичка.
— Девчонки, подскажите лучше, там от Березняка до Липовиц далеко?
— Ой, а к кому это вы в Липовицы? Там и народу-то никого не осталось.
— Вот к ним и еду.
— Ну, там рядом. От автостанции пойдете прямо, может, кто подвезёт. Идти минут двадцать.
— Покажете, куда?
— Покажем. А может, одну выберете?…
Снег наконец унялся, за окном немного посветлело, даже что-то желтоватое, похожее на солнечный свет, прорезалось на низком сером небе. Дорога виляла между перелесками, прорезала бесчисленные деревушки, доверху занесённые, безлюдные — Дресвяново, Кокошино, Мокрушиха, Бурмакино, Швецово, Ардашиха, Кокоры, Ворончихи… Кто так назвал их? Откуда эти «ушины», «укины», «шихи», «чицы» — вся эта непроизносимая деревянная жуть? Такими словами только детишек на ночь пугать. «Спи, девочка, а то придут Кокор-р-ры и утащат тебя в Мокрушихуууу!»
Мужчина задремал, а студентки снова стали перемигиваться, перешёптываться и пихать друг дружку локтями. Не давал им покоя синеглазый красавчик, хоть и не Хабенский, а всё же… Если бы только они знали, что ему не нужно даже открывать глаза, чтобы увидеть их насквозь: пуховички, кофточки, джинсики, колготки, стринги, мелочь в кармане, застёжки, заколки, сиденье за их спиной, мотор под капотом, снежную кашу под колёсами, щербатый асфальт под ней и землю под асфальтом.
Наконец добрались до Березняка. Девушки, выбравшись из маршрутки, показали приезжему, куда идти, и с сожалением проводили его взглядами.
— Уважаемые пассажиры, наш самолёт выполнил посадку в аэропорту Шереметьево. Температура за бортом — минус пятнадцать градусов. Экипаж прощается с вами и поздравляет с наступающим новым годом!
Яфа спускалась по трапу, зябко кутаясь в воротник. Колючий ветер сразу пробрался внутрь, к телу, и забытая родина вдруг отчетливо вспомнилась. Замёрзшие стёкла окон, на которых можно нагретой монеткой растаять глазок, простуда, аспирин, скользкие тротуары, мишура на скособоченных ёлках, качающаяся на ветру…
— Не фотографировать! Пройти в автобус!
Господи, вот она, родина, точно, теперь уже не ошибёшься: только тут вместо «плиз» и «экскьюзми» вот так рявкают, строят и ведут строем, только тут возят колоннами, кормят повзводно, живут в длинных нервных очередях, учатся и лечатся не выходя из своей шеренги, и даже Новый год празднуют, рассчитавшись на первый-второй!
В терминале Яфу встречали два молодца, одинаковых с лица: бритые, с маленькими глазками, почти без шеи — голова незаметно перетекает в торс. Девушка заметила табличку со своим именем у них в руках и слегка кивнула — я тут, поехали. У входа в терминал, перегораживая движение, стояли три огромных «Лексуса» с мигалками. Ей открыли заднюю дверцу средней машины, и она юркнула внутрь.
Машины рванули вперёд. Тянувшаяся сбоку колонна разномастных «фордов» и «реношек» казалась стоящей на месте. Джипы неслись по осевой, не замечая ни светофоров, ни разметки, вылетели на Ленинградское шоссе и ещё поддали ходу. Предновогодняя Москва была почти неразличима сквозь наглухо тонированные стёкла: мелькали огни реклам, высотки, мосты, ёлки на площадях, заторы на перекрёстках. Яфа достала из сумочки зеркальце, посмотрелась.
— Красивая, красивая, не переживай.
С переднего сиденья к ней развернулся человек, которого она хотела видеть меньше всех прочих людей на свете.
— Здравствуйте, Павел Алексеевич.
— И тебе доброго здоровьичка, Яфа. Хорошо ты меня на лодочке катала, быстро. А теперь я тебя покатаю.
