Бедняк так обрадовался, что тут же в лодке стал отбивать земные поклоны благодетелю.
Верлов попробовал заговорить с ним по-русски и… о счастье!
Кореец хоть плохо, но все же говорил по-русски, объявив, что бывал часто в Посьете и в Новокиевском урочище.
– Где мы сейчас? – спросил Верлов.
– Недалеко от Гензана, – ответил кореец.
– А свез бы ты нас на русский берег, если бы я дал тебе еще три золотых? – спросил его Верлов.
– О, господин! Твоя шибко добрый! – радостно воскликнул кореец, у которого никогда в жизни не бывало в руках такого богатства.
– В таком случае вези нас сию же минуту. По пути мы купим в небольшой какой-нибудь деревушке чего-нибудь поесть.
Обрадованный кореец, ни слова не говоря, вытащил сеть, поставил парус, и, подгоняемая попутным ветром, легкая лодка помчалась к русским берегам.
И за всю дорогу кореец задал Верлову лишь один вопрос:
– Твая чаем тони?
– Катаясь на яхте, ветром загнало нас в море и опрокинуло яхту, – ответил ему Верлов.
Этот ответ вполне удовлетворил корейца, и он не нашел нужным расспрашивать дальше.
Прошло три дня.
Николай Саввич сидел в своей владивостокской квартире, читая последние телеграммы из Японии, приходя в восторг от описаний последних похождений воздушного пирата и удивляясь тому, что от Верлова так давно нет депеш, как вдруг дверь отворилась и на пороге комнаты предстали сам Верлов и Вера.
– Господи! Какими судьбами? – воскликнул пораженный и обрадованный Суравин. – А Бромберг, а Нянь-Си где?
– Мир праху их! – грустно проговорил Верлов, обнимая и целуя тестя.
Обняв дочь, Суравин запер дверь и стал расспрашивать Верлова о последних событиях.
Подробно и точно Верлов рассказал ему все по порядку.
И когда он кончил рассказ, все тяжело вздохнули.
– А знаешь ли, во что ты обошелся Японии? – спросил Суравин.
– Ну.
– Пока – в четыреста миллионов, считая потери в торговле и стоимость мобилизации.
– Знают там о нашей гибели?
– Нет. В Японии уверены, что воздушно-подводный пират на время притаился, и ждут с его стороны нового нападения.
– Ликвидировал ты наше богатство?
– Да. На имя твое положено в банк два миллиона, и драгоценностей осталось еще миллиона на три, – ответил Суравин.
Верлов удивился.
– Неужели возможно было сбыть во Владивостоке на такую сумму? – спросил он.
– Конечно, нет, – ответил Суравин. – Но я вызвал сюда из Америки по телеграфу одного знакомого американца-купца, и он закупил у меня один на миллион четыреста тысяч рублей.
Время шло.
Вера с мужем и Суравиным как ни в чем не бывало вернулись в Хабаровск, и их отсутствие не возбудило никаких подозрений.
Все знали, что Верлов с женой уезжали в свадебное путешествие, а Суравин жил до их возвращения во Владивостоке, где было, конечно, веселее, чем в Хабаровске.
В Японии еще около трех месяцев царила паника и продолжался отчаянный застой в торговле.
Чуть-чуть там не вспыхнуло всеобщее восстание, сменился кабинет и продолжалось военное положение.
Но пират исчез, словно канул в воду.
И страх мало-помалу улегся, и в конце концов все вошло в свою колею.
В боевом отношении Япония сильно обессилела и надолго потеряла свой вес в глазах великих держав.
Пожив с полгода в Хабаровске, Суравин и Верлов с женой возвратились в Россию, и их история так и осталась тайной до самого конца.
Очень жалел Верлов, что вместе с «Владыкой» погибли все чертежи и планы этого корабля, но делать было нечего.
– Я все-таки сделал свое дело! – часто говорил Верлов.
И, оставаясь наедине, они часто вспоминали былое время и свои похождения на Дальнем Востоке, вспоминая с грустью великого Бромберга, хорошенькую любящую Нянь-Си и преданного старого Чи-Най-Чанга.
Рогачом прозвали его люди впоследствии, а пока он был маленьким, его никак не звали.
Вместе с другими дикими оленями он жил себе в глухой тайге, недалеко от Камчатки.
Хорошо было в тайге, хоть и опасно, но Рогач ничего не боялся, так как родители ревниво оберегали его от всяких опасностей.
Широко и далеко раскинулась по Сибири непроходимая тайга.
Столетние кедры, сосны, ели и другие хвойные деревья, а также лиственные дубы, ольхи и березы перемешались между собой, прикрывая своими зелеными вершинами землю от солнечных лучей.
Встанет солнышко – и тайга тихо, таинственно зашумит, так и кажется, что деревья что-то рассказывают друг другу.
На земле и в ветвях закипит жизнь.
Пойдут чирикать птицы, шарахнется по веткам быстрая белка, пробираясь к кедровым шишкам, весело начнет прыгать по деревьям темный красавец – соболь, стукнет носом дятел…
Изредка между деревьями осторожно прошмыгнет красно-огненная лисица, зорко выслеживая добычу, а гордый орел с небесной высоты громким клекотом огласит воздух, застыв неподвижно на месте и широко раскинув крылья.
Длинный осторожный хорек неслышно выползет из норки и юркнет в кусты, а белый, с черненьким хвостиком горностай испуганно пискнет на сосне, держа своими маленькими лапками шишку.
Пройдет день, скроется солнце, и бесконечная тайга окутается таинственным мраком.
И в ее глубине начинают раздаваться другие звуки.
Протяжно завоет где-нибудь голодный волк.
