– Ага, чересчур много чести для меня. К тому же Эйла – чужое имя, оно не из тех, что приняты в клане.
– Теперь уже не чужое.
Ага поднялась и собралась идти к себе.
– Я пошла, – сказала она.
Вместо знака «до свидания» Ага сделала прощальный жест, который люди клана применяли лишь в редких случаях. Как правило, они уходили, не прощаясь. В клане не принято было выражать благодарность, для этого даже не существовало жеста. Они испытывали ее и воспринимали обычно как выражение признательности человека более низкого положения к тому, кто стоял хотя бы на ступень выше. Люди помогали друг другу, потому что это был их образ жизни, их обязанность, это было необходимо для того, чтобы выжить, но они никогда не благодарили друг друга. Свою признательность они выражали в виде ценных даров или благосклонного отношения. Так, до самой смерти Оуна будет чувствовать себя в долгу перед Эйлой. Сначала Ага, а когда ее дочь вырастет, то она сама будет бережно хранить в себе частицу души Эйлы. Ага не просто отдавала дань, но таким образом говорила «спасибо». Вслед за своей дочерью встала и Аба.
– Иза всегда говорила, что ты везучая, – произнесла она, проходя мимо Эйлы. – Теперь и я в это верю.
Когда пожилая женщина удалилась, Эйла подошла к Изе и села рядом.
– Иза, Ага сказала, что я буду носить в себе частицу души Оуны, но ведь я только вытащила ее из воды, а дыхание вернула ты. Значит, ты также спасла ее, как и я. Разве ты не будешь носить частицу ее души? – спросила девочка. – Ты должна носить частицы множества спасенных тобой душ.
– А почему ты думаешь, что у меня их нет? Я потому и целительница, что ношу в себе частицы всех душ клана – как мужчин, так и женщин. А через свой клан – и всего большого клана. Целительница помогает людям прийти в этот мир и заботится о них на протяжении всей жизни. Когда женщину посвящают в магию растений, каждый отдает ей частицу своей души, не важно, спасала она его от смерти или нет. Когда же человек умирает и отправляется в мир духов, – продолжала Иза, – целительница теряет часть его души. Некоторые считают, что она после этого вынуждена усерднее трудиться, но большинство целительниц и без того стараются. Далеко не каждая женщина может стать целительницей, и не каждая дочь может наследовать ее положение в клане. Для этого у женщины должно быть что-то такое внутри, из-за чего она хочет помогать людям. У тебя это есть, поэтому я стала тебя обучать своей магии. Впервые я это поняла, когда ты вскоре после рождения Убы притащила в пещеру раненого кролика. Ты даже не задумывалась об опасности, когда бросилась спасать Оуну. Целительницы нашего рода имеют наивысшее положение в клане. Ты тоже будешь принадлежать к нашей ветви, Эйла.
– Но ведь я тебе не родная дочь, Иза. Ты единственная мать, которую я помню, но рождена я не тобой. Разве могу я продолжить вашу ветвь? У меня нет вашей памяти. Я даже толком не понимаю, что это такое.
– Наша ветвь имеет наивысшее положение в клане, потому что мы всегда были лучшими. Моя мать, ее мать и все мои прародительницы, насколько я помню, слыли лучшими целительницами. Каждая из них передавала своей последовательнице опыт и знания. Ты тоже наша, Эйла, и я обучила тебя. Ты будешь владеть моими знаниями. Возможно, не всеми – я сама не подозреваю, сколько всего знаю, – но тебе их будет достаточно, потому что у тебя есть кое-что еще. У тебя есть дар, Эйла. Мне думается, ты тоже из рода целительниц. И когда-нибудь станешь лучшей в нашем деле. У тебя нет нашей памяти, детка, но ты умеешь думать и распознавать, что болит у человека. Если знаешь, что болит, можно оказать помощь, а ты знаешь, как это сделать. Я не подсказывала тебе, что нужно приложить снег к ожогу Брана, когда его ошпарила Ога. Возможно, я поступила бы так же, но тебе я этого не говорила. Твой дар, твой талант, возможно, не уступает нашей памяти, а может, и превосходит ее – кто знает? Хорошая целительница есть хорошая целительница. Остальное не важно. Ты продолжишь нашу ветвь, потому что из тебя выйдет хорошая целительница, Эйла. Ты будешь достойна своего положения, ты станешь одной из лучших.
Жизнь клана вошла в привычный ритм. Одного улова хватало, чтобы загрузить женщин работой на целый день. Больше происшествий не было, но Оуна участия в ловле не принимала. Друк решил, что ей лучше подождать до следующего года. К концу осетрового нереста рыбы становилось все меньше и меньше, а у женщин появлялось больше времени для отдыха. По берегу вытягивались ряды сохнущей рыбы, вялить которую требовалось несколько дней.
В долине ручья Друк собирал осколки кремня, смытые с гор и вынесенные половодьем на берег. Иногда он мастерил из них инструменты прямо в лагере. В один из таких дней, незадолго до возвращения в пещеру, Эйла увидела, что он пришел с узелком к бревну, за которым обычно работал, и сама, склонив голову, села напротив него. Она любила наблюдать за тем, как ловко кусок кремня в его руках превращается в орудие труда.
