Юноша оборвал его, мотнув головой, и, не выдержав, потянулся вперед, заключая лицо в ладони и осыпая горячими мелкими поцелуями. Щеки, лоб, подбородок, глаза… Он не остановился, пока не добрался до губ, чувствуя в себе неимоверное желание прикасаться к этому человеку, который… который…
Который был таким замечательным, таким потрясающим, что Аллен всё не мог понять: за что? За что он, такой великолепный, мог полюбить такого урода-инвалида, сидящего на успокоительных?
Тики в ответ прижал его к себе в каком-то лихорадочном жесте, с какой-то жаждой в движениях, словно долгое время запрещал себе, а сейчас вдруг решился.
А ведь Уолкер так ни разу, кажется, и не сказал, что безумно любит его. Слова эти казались ему чем-то тяжеловесным, чем-то похожим на кандалы, обязывающими, связывающими, а он не хотел заставлять мужчину оставаться с собой. Потому что… потому что…
— Люблю тебя, — выдохнул Аллен Микку в губы, сам от себя не ожидая такой честности, и зарылся пальцами в чёрные кудри, прикрыв глаза от переизбытка собственных чувств. Их всегда было так много, этих чувств? — Люблю, люблю, люблю, — зашептал он, ощущая себя, на самом деле, мелкой девчонкой, слабой и беспомощной, тянущейся к сильному и взрослому мужчине, потому что тот ей казался безопасным и способным защитить.
Или, может быть, это Алиса оставила такие ужасные изменения в его характере? Совершенно ужасные, по правде, бесящие его, раздражающие, невероятно злящие, потому что он ненавидел чувствовать себя жалким и бессильным, но в рядом с Тики именно таким себя и чувствовал.
И это было настолько же разъяряюще, честно говоря, настолько и прекрасно.
Он говорилговорилговорил Тики, как сильно любит его, и не мог остановиться. Его словно прорвало, это было, наверное, именно то, что он должен был все это время ему сказать, и черт побери… После этого Аллену казалось, что он хочет больше и больше.
Тики отвечал ему — отвечал раз за разом, на каждое признание, на каждое неумелое проявление нежности, и юноше казалось — нет, он действительно не оставит его, и все будет хорошо.
Потому что сейчас ему было спокойно, надежно и хорошо.
Тики целовал его жарко, жадно, почти собственнически — буквально сминал его губы, терзал их, обрывая все попытки к сопротивлению, и в итоге Аллен просто отдался ему во власть, чувствуя, как мужчина стаскивает с него парку, отталкивая ее на соседнее сиденье, и скользит ладонями по его бокам.
Он словно хотел его забрать, присвоить, заклеймить. И только Неа пока мешал ему это сделать, потому что у него надо было еще выпросить благословение.
При мысли об этом Аллен издал короткий смешок и глубоко вздохнул, шумно и даже, кажется, с присвистом, когда Тики забрался руками под его водолазку и повел руками по голой коже.
Он хотел его сжечь?.. если так — ему это вполне удавалось.
Потому что Уолкер плавился.
Он таял.
Он наконец-то таял, и весь его лёд стекал ручьями, чтобы разгореться пожаром внизу живота, опаляя нестерпимым огнём внутренности, заставляя звонко мыкнуть и залиться румянцем непонимания, когда Микк пальцами провёл вдоль спины, несильно нажимая на каждый позвонок, обводя их по кругу, и, чёрт подери, Аллен готов был просто отдаться ему в руки, чтобы мужчина делал с ним всё, что хочет, потому Тики не сделает ничего плохого.
Потому что Тики горячий почти до ужаса и восторга.
Потому что Тики любит его (непонятно за что, конечно, но сейчас для таких мыслей совсем не время).
Юноша счастливо зажмурился, выгибаясь навстречу его рукам, и целовалцеловалцеловал лицо и шею мужчины, неумело и совсем, наверное, по-детски, отчего смущался ещё больше, потому что Микк был опытным (о боже, любовником), а сам Уолкер даже не целовался ни с кем до него, что уж говорить обо всём остальном.
— Ш-ш-ш, Малыш, — спустя несколько минут неумолимо жарких нежностей, ласковых пальцев на разгорячённой коже и касаний к уродливым шрамам на левом боку зашептал Тики, отстраняясь. Золотые глаза его возбуждённо блестели, и волосы, взъерошенные и в которых каким-то странным образом (и когда успел?) оказались ладони самого Уолкера, разметались по плечам, а сам юноша… у него всё тело горело: щёки, пальцы, шея, грудь и там, внизу, чёрт подери, о чём думать ему было слишком стыдно. — Продолжать дальше в таком же духе нельзя, понял? — лукаво протянул мужчина, мягко прикусив нижнюю губу Аллена и принявшись медленно посасывать её, и легко пробежался подушечками пальцев вдоль позвоночника, ловя ртом очередной постыдный полустон.
Юноша откликнулся звонким возгласом и прижался к мужчине теснее — насколько это вообще возможно.
Нельзя — это очень плохое слово. Даже… паршивое. Но — очень необходимое для того, чтобы остановить себя.
Тики погладил его по лопаткам, и Аллен ощутил себя до страсти хрупким и ломким. Как будто одно неосторожное движение — и не будет больше Аллена Уолкера.
Но мужчина был необыкновенно осторожен.
