Редиска был ужасно трудолюбивым не только в повседневной жизни, но и в учебе, как оказалось (что, по правде говоря, потрясло мужчину, который отчего-то думал, что младший Уолкер был дуб дубом в школе). Неа даже как-то недавно поделился, что в начальную школу братишка пошел гораздо позже положенного только потому, что долгое время провел дома из-за психологической травмы после аварии. Истерика, боязнь выходить на улицу и реабилитация. Из-за этого он был старше своих одноклассников и заканчивал школу в восемнадцать. Друг ещё рассказал, ужасно расщедрившись на факты об Аллене (до этого он по большей части ничего о нём не говорил), что мальчику тогда постоянно (и денно, и нощно, каждую минуту, пос-то-ян-но) казалось, будто его пожирает огонь, и он метался, боялся, кричал, рыдал, не способный избавиться от наваждения.
Неа вспоминал об этом с такой тоской и виной в голосе, что Тики не отважился спрашивать дальше, но одно он понял точно — этот пожар преследует Малыша до сих пор (пос-то-ян-но, о боже), но из-за успокоительных, которые Кросс выписывает ему по новой каждые три-четыре года, потому что эффект прежних ослабевает спустя некоторое время, он может хотя бы просто терпеть его и не обращать внимания на то, что его руку каждую минуту (каждую, мать, минуту) жрёт огонь.
Тики понял также и то, что ужасно хочет снять перчатку с этой руки, чтобы успокоить жар. Чтобы помочь Аллену. Чтобы избавить его от этого пожара, от этой боли.
Неудивительно, что юноша постоянно пьёт разную дрянь.
Сам Малыш с ним больше о своей руке не говорил. Они вообще больше не говорили в эти дни о чем-то серьезном. Отчасти виной тому были экзамены, к которым младший Уолкер готовился с особым тщанием, отвлекаясь от дел очень редко (словно успокоился после того эпизода в машине, когда Тики чуть не… в общем, когда он едва не сорвался) и все больше отвечая на посторонние вопросы односложно и невнимательно.
Выглядело все это чрезвычайно забавно, на самом деле, потому что одинаково юноша реагировал и на вопросы Микка, и на вопросы Неа (при этом иногда приходя советоваться по разным предметам то к тому, то к другому). Так, к примеру, на один и тот же вопрос Тики он мог ответить положительно, а брату — отрицательно, и надо было еще понять, где он по невнимательности соврал.
Спасало одно — вопросы еды решались быстро. Если Аллен был голоден — он почти автоматически начинал шарить рукой в поисках тарелки со снедью, которую обычно ставил рядом с ним Тики. Так — читал и жевал, совершенно не обращая внимания на то, что именно жует.
Неа иногда хихикал, пакостник, подсовывая на блюдо с бутербродами или выпечкой какую-нибудь постороннюю несъедобную хренотень, и Микк тогда только обреченно закатывал глаза. Но — ничего не делал, потому что это тоже было слишком смешно: секунд десять Малыш жевал постороннюю вещь, потом до него доходило, что что-то не так — и он смерял давящегося от хохота старшего брата свирепым взглядом.
Мужчина не сдержал смешка, качая головой при воспоминании о том, как таким макаром Неа уже чуть не лишился глаза (Малыш запулил в него слегка пожеванной резиновой уточкой для ванны), и завернул на подъездную дорожку к дому Шерила.
По обе стороны от него набухали почки сакуры, которая должна вот-вот зацвести и которую просто обожала Трисия, жена брата, отчего высадила ею целую аллею, через которую каждый обязан был проехать, чтобы попасть к Камелотам.
Тики хмыкнул, подумав, что обязательно прогуляется с Малышом во время цветения, потому что Аллен же был подростком (пусть и ужасно закомплексованным, как оказалось, на своей внешности и вообще на себе), ему нужны были впечатления, какая-нибудь романтика, трепет, возможно, а мужчина… ну… ему было и так всего достаточно: редиска был замечательным собеседником, с ним было приятно проводить время, готовил он великолепно, смущать его стало просто главным по важности занятием, а целовать, неумелого и ужасно стыдящегося этой неумелости, было поистине удовольствием.
Учитывая, что Малыша вдруг стало хотеться до боли.
Может быть, потому, что Тики понял, что он теперь полностью его? И ему хотелось большего, хотелось заполучить теперь и тело? Хотелось заклеймить его, присвоить себе.
Тики предвкушающе усмехнулся под нос и припарковался у ворот, где на крыльце уже стояла Трисия.
Миссис Камелот Микк любил. В общем, до встречи с Алленом (и не будь она женой брата), он бы даже приударил за ней, наплевав на порядочную разницу в возрасте. Трисия была слаба здоровьем, но это не мешало ей цвести и выглядеть в свои тридцать четыре моложе даже ровесниц Тики. Мягкая, нежная и утонченная, она любила Шерила всем сердцем и баловала единственную дочь как только могла, при этом в своей ласковости не лишаясь беззлобной насмешливости и здорового, в общем, скептицизма по отношению к миру.
— Добрый вечер, Тики, — как только он ступил на порог, протянула она и подала ему руку, оставаясь даже в Японии (такой же, впрочем, чопорной, как и Англия) верной традициям родной страны.
