Сейчас, конечно, было уже без четверти одиннадцать, но юноша предполагал, что все это время Тики только успокаивал Неа. И, в общем, предполагал он это небезосновательно. Старший брат стал удивительно тонкослезным после того, как они помирились.
Проследив за удаляющейся машиной, юноша сунул руки в карманы джинсов и двинулся дальше по коридору. Планировка тут наверняка изменилась точно так же, как и номер телефона — то есть никак, так что… он мог позволить себе побродить по дому и вдоволь поразмышлять. Уснуть все равно не выйдет, да и где?.. в своей детской комнате?
Аллен ужасно не хотел туда еще когда-либо возвращаться.
Ведь в той комнате Адам читал ему на ночь сказки и рассказывал про Хинако, пробиваемый на ностальгию и блестящие в уголках глаз слёзы. Ведь в той комнате отец неумело пел ему колыбельные и ужасно фальшивил, а Уолкер, обладавший первоклассным слухом, постоянно жаловался, что тот мазал мимо нот. Ведь в той комнате они были семьёй, и мужчина смеялся, заключал в свои тёплые объятия и целовал в макушку, такой невозможно родной, близкий, нужный.
Аллен же и правда мира без него не мыслил — так сильно любил и обожал его.
Как же он умолял себя не верить в то, что отец отдал приказ убить близнецов. Умолял, хотя собственными ушами слышал. Умолял, хотя умом прекрасно понимал, что это реальность, что это горькая правда, что это необходимость. Ведь не мог отец просто так захотеть убить своих же племянников. Аллен искренне верил ему даже тогда, когда сел в заминированную машину. Даже тогда, когда горел в огне. Даже тогда, когда метался в лихорадке в доме у Кросса.
Он верил. Ему.
В него.
Потому что-то, что Адам сошёл с ума, Уолкер понял позже, много позже, когда прокручивал события этой ночи в голове, пытаясь понять, пытаясь возненавидеть, пытаясь родить в себе желание убить родного отца.
Но, чёрт подери, эта больная привязанность к тому, кто был источником тепла на протяжении почти семи лет, кто любил его, кто был целым миром, не позволяла даже заикнуться о том, чтобы поднять руку на мужчину.
Но теперь… Аллен не знал, что ему делать. В один короткий разговор он убедился в том, что Адам не собирается отступаться от своих прежних безумных идей, которые Аллен находил страшными и… ублюдочными, твою мать, совершенно ублюдочными идеями, достойными только никчемных выродков, в которых много пафоса и ни капли мозгов. Но вместе с тем он… что-то в нем продолжало сопротивляться. Эта детская привязанность, любовь к отцу — она не отпускала Аллена, и юноша совершенно не представлял, как ему с этим справиться.
Он бродил по коридорам и предавался ностальгии. Вот здесь он коленку расшиб, вот тут мороженое уронил, вон на том диванчике Мана рассказывал ему про нотную грамоту, и они вместе сочиняли язык, которым юноша и сейчас часто пользовался.
Их особый шифр.
Воспоминаний было много — противоречивых и замечательных, и все они давили на Аллена, разрывали его… Наверное, окажись он в главном доме в Англии, решить было бы куда проще. Ведь все… все произошло именно там. И если бы Аллен увидел тот кабинет и те коридоры, вспомнил бы все в этих… этих пугающе точных деталях — решить было бы легче и проще.
Даже не… не должен ли он убить Адама, а сможет ли.
Сможет ли он поднять свою руку и избавиться от того, кого ждал все эти одиннадцать лет.
Потому что убийство отца было обязательным: не сделает этого сам Аллен, обязательно сделает Тики, который уже несколько недель досконально продумывал план этой вылазки. А Тики поймают. Поймают и убьют, потому что он будет убийцей и преступником. Убьют на месте, и всё, что сделал юноша, всё это лишится смысла.
Жизнь Аллена лишится смысла.
Ведь Микк его печкой, его солнцем, его теплом. Он был тем, кого Уолкер любил и стремился защитить. А потому убить Адама следовало своими руками, потому что если это сделает наследник, то дело можно будет замять и выдать за несчастный случай.
Аллен, почувствовав внезапный приступ тошноты, облокотился о стену, тяжело вздохнув, и иронично скривился — ему нужно было лишь немного времени, чтобы присмотреться к отцу поближе, чтобы окончательно смириться с этой дикой мыслью и целью, чтобы успеть придумать себе достойное оправдание.
Месть? Жажда власти? Ненависть? Мимолётное желание, навязанное безумием?
Что из этого всего могло успокоить Аллена? Что из всего этого заставит его избавиться от чувства вины, уже затапливающего с головой?
Вдруг сзади послышались торопливые шаги, и через несколько мгновений юношу окликнула служанка, учтиво и испуганно присев в поклоне:
— Господин Д. Кэмпбелл, Вам звонят.
Аллен бросился к телефону и поскорее взял трубку. Звонить мог, естественно, только Вайзли, а потому…
— Аллен, их здесь нет, — без предисловий сообщил ему Вайзли убитым голосом. — Дверь заперта, у Тики тоже никого («Ого, он успел и к Тики съездить»), и он не отвечает на звонки — телефон отрублен.
Уолкер ощутил, как горлу медленно, но верно подкатывает паника. Если… если Тики и Неа нет ни в одной, ни в другой квартире, то где они… где они могут быть? Кафе Кросса? Больница Кросса?
