Он взял Клару за руку и взглянул в её лицо, пылавшее не то от факелов, не то от того жара, который был в её сердце. Они стояли некоторое время, глядя друг на друга, двое людей, великих и настоящих, ищущих правду. Братья начали петь. Их голоса проникли в ночную тьму и слились со звонким пением птицы, с потрескиванием огня и далёким лаем собаки.
Они медленно приблизились к алтарю. Все опустились на колени, и, продолжая петь, сосредоточили взгляды и мысли на Распятии, от которого на стене распростёрлась огромная тень. Тень эта дрожала и колебалась вместе с дрожащим пламенем светильника.
Франциск встал. Воцарилась тишина. Он сказал:
– Вот наша сестра. Первый саженец нового сада. Клара, хочешь ли ты в смирении и бедности славить Бога?
– Я жажду этого, – сказала Клара, и голос её дрожал от волнения.
Она стала медленно снимать с пальцев кольца, тяжёлые, поблескивавшие гранями драгоценных камней, и класть их на алтарь, одно за другим. Затем расстегнула серебряную цепочку с кулоном в форме цветка и нитку жемчуга, крупного, как зерна гороха. Дольше задержала руки возле ушей, чтобы справиться с серьгами. А когда всё это уже лежало на каменной плите алтаря, блестя при свете факелов и светильников, она сбросила на ступеньки алтаря муслиновый платок, платье из жемчужного шёлка и сафьяновые туфельки, украшенные золотыми пряжками, и осталась босая, в длинной белой рубашке, покрытая волнами светлых волос, ниспадавших буйными локонами до самых колен. Один из братьев подал ей такое же рубище, как у всех остальных. Клара подняла руки и через голову надела его, жёсткое, неудобное, бурое, как грязный снег, неумело зашитое.
«Это мой подвенечный наряд», – подумала она.
В ту же минуту перед её мысленным взором промелькнули поля, вспаханные ранней весною, когда земля приобретает жёлтые и коричневые оттенки. Она почувствовала насыщенный влагой запах мартовской почвы. Таким был и запах её нового наряда из овечьей шерсти.
От былого великолепия девушки оставались только волосы. Кто-то подал ей большие ножницы для стрижки овец. Она отделила рукой локон. Раздался лязг ножниц. Золотистый завиток тихо упал на каменный пол у её ног. Пение братьев, которые начали новую песню, вероятно, для того, чтобы скрыть волнение, заглушало лязг ножниц. Волосы золотистым потоком лились на ступеньки алтаря. Никогда ещё в стенах Порциунколы не было такого богатства.
Когда последняя шелковистая прядь упала на землю, Клара высоко подняла голову, которая вдруг стала такой лёгкой, как будто с неё сняли железный обруч. Она ощущала странную лёгкость и радостную, упоительную свободу. Встряхнув короткими, едва прикрывшими виски волосами, она покраснела. Франциск подал ей платок. Клара покрыла голову и встала на колени.
– Клянёшься ли ты перед Богом жить в бедности? – спросил её Франциск, и его мягкий голос был полон силы.
– Клянусь.
Пламя факела, освещавшего девушку, выбросило сноп искр.
– Клянёшься ли ты быть смиренной?
– Клянусь.
– Клянёшься ли ты повиноваться?
– Клянусь и в этом, – сказала она и ещё ниже склонила голову с нимбом золотистых прядей, выбившихся из-под платка.
Франциск подошёл, поднял узкую ладонь над коленопреклонённой фигурой и перекрестил её. Тень его руки скользнула по каменным стенам часовни и исчезла в свете алтаря. Затем он благословил каждого из братьев, а Клара стояла, согнувшись, чувствуя лёгкое головокружение и покачиваясь в полузабытьи, таком счастливом и возвышенном, словно тела уже не существовало, будто земли уже не было. Вскоре, однако, каменные плиты, впивающиеся в колени, вернули Кларе сознание материальных основ вечности. Она медленно поднялась. Кто-то поддержал её.
Она вышла из часовни. Во дворе пахло травой, фиалками и влажной землей. Звёзды мигали понимающе, как будто небо было огромным лицом, которое теперь стремилось выразить своё полное одобрение.
Все вместе они направились к церкви Святого Павла.
От Порциунколы до церкви Святого Павла было не меньше часа пути. Когда они дошли туда, уже начинало светать. На фоне светлеющего неба вырисовывались прямые, удивительно чёткие контуры храма и примыкающего к нему здания монастыря бенедиктинок.
Двери раскрылись и поглотили Клару. Франциск и братья некоторое время ещё вглядывались туда, и им казалось, что в золотистом сиянии поднимавшегося солнца виден след девичьей фигурки, светлая тень, колеблющаяся на закрытых дверях.
Бенедиктинки дали Кларе тюфяк и выделили ей угол в помещении за монастырём, при церкви. Больше ей ничего не было нужно.
Она решила, что будеть поочерёдно молиться и трудиться.
Церковь была открыта днём и ночью.
В 1201 году Папа Иннокентий III наделил это место статусом убежища. С тех пор каждый, кто, с оружием или без, допустил бы там насилие, схватив кого-либо, даже преступника, отлучался от Церкви.
В этом храме Клара провела Страстную неделю, свою по-настоящему значительную неделю.
Однажды около полудня она услышала топот конских копыт и гневные выкрики. Она узнала голос дяди Мональдо. Она выбежала на дорогу и застыла в изумлении.
