Как здорово было бы иметь пестрые передники вместо стандартных черных, которыми пользовались мужчины! С чрезвычайным легкомыслием мы вчетвером выбрали наши цвета и договорились, что заберем их в следующий уик-энд. Взобравшись на велосипеды, чтобы ехать домой, мы обнаружили, что Бернард и Уильям купили картофель, отбивные, помидоры и лимонное печенье для ужина на пляже у костра.
Какую же радость это доставило всем нам! Перед нашим коттеджем мы зажарили отбивные на вертелах, вырезанных из сосновых веток, и ели их, как дикари, прямо с пылу с жару. Мы впивались зубами в цельные помидоры и пользовались раковинами мидий, чтобы выгребать пышную картошку из обгоревших шкурок. Это было настоящее лакомство и имело намного лучший вкус, чем приготовленное в помещении.
Я украдкой бросала взгляды на Бернарда. Хотя я по большей части питалась в пансионе в его присутствии, здесь совсем другое дело. Это было приключение за рамками рабочих будней, с большей свободой. Он все-таки поймал на себе мой взгляд, и я почувствовала, как мои щеки заливает краска.
Мы доели наше печенье в сумерках, загипнотизированные языками пламени.
— Они выглядят как оранжевые тюльпаны, которыми играют порывы ветра, — сказала я и заметила между языками пламени, что Бернард тоже смотрит на меня. Мне показалось, что в его взгляде есть глубокий интерес или что-то еще… но свет мигал, и у меня не было уверенности.
Когда костер догорел, мы все вместе отправились прогуляться, и Бернард шагал рядом со мной. Мы говорили о нежности воздуха, туманного и тихого, соленом привкусе моря и прелести этого дня — ни о чем существенном. Затем погрузились в молчание, маскирующее сдерживаемые чувства, которое так и оставило меня с моими необсужденными вопросами.
Ночью в постели, вдыхая витающий аромат дымка прибрежного костра, я размышляла, не ужинает ли Эдвин на открытом воздухе подле костра в какой-нибудь горнодобывающей местности в Калифорнии. Будь он здесь вместо Бернарда, наслаждался бы так же, как Бернард? Эдвин, раскрывшийся как личность в злополучном письме, коренным образом изменился по сравнению с Эдвином, которого я знала и любила, и мое отношение к нему теперь могло быть исполнено сочувствия и печали, но не любви.
Я заворочалась в постели, чтобы прогнать этот образ. Чрезвычайно довольная сегодняшним днем, я слушала дружелюбный стук легкого дождя по металлической крыше веранды, а заснула, размышляя, прислушивается ли к этим звукам Бернард.
На следующий день погода прояснилась, хотя все еще удивляла переменчивостью, как беспокойная кошка, — облачно, солнечно, опять облачно. Элис пожелала подремать в большом гамаке у реки, Уильям ушел делать наброски, так что для моего сопровождения в прогулке на велосипеде оставался Бернард, читающий на веранде. Как кстати! Как упоительно опасно! Тем не менее я буду проявлять исключительную осторожность.
Мы отправились исследовать дальнюю дорогу и обнаружили родничок, берущий начало в лесу и вливающийся в полумиле оттуда в ручей под названием Бобровая запруда. На верху холма мы насладились панорамой штата Нью-Джерси, расстилающейся подобно карте с впадающими в море речушками, а затем пошли вдоль родничка в лес.
Свет просачивался через балдахин из листьев и веток, зажигая капли дождевой воды и сверкая на камешках, которые родничок смывал в ручей. Немедленно образовывались пузыри.
— Посмотрите-ка. Как кабошоны, только очень хрупкие.
Пузыри весело танцевали на поверхности воды, пока их не затягивало течением и не уносило прочь.
— Что такое кабошон?
— Стеклянный самоцвет со скругленной, а не ограненной поверхностью. Мы используем их в витражах.
Я оставила свой велосипед и пошла искать лесные фиалки. Вместо них я обнаружила на земле почти засохшие розовые цветочки.
— Эпигея стелющаяся. Кажется, ее еще называют майским цветком.
— Откуда такое название?
— Уитьер назвал его майским цветком в своем стихотворении, потому что это был первый цветок, который увидели на этих берегах пилигримы.
— Он еще называется наземным лавром и является символом штата Массачусетс.
— Откуда вы знаете?
— От такого брата, как Алистер, я кое-чего набрался.
— Тогда зачем спросили, если уже знали?
— Хотел услышать, как вы расскажете.
Я изобразила раздраженность, хотя втайне чувствовала себя польщенной.
— Вам не кажется, что это стало бы небольшой трагедией? Эти цветы, распустившиеся с таким избытком сил, дабы весь мир их увидел, и вдруг никто не пришел взглянуть на них.
— Это как посмотреть.
— То есть? — Я подбоченилась.
— Зависит от того, что вы хотите от жизни.
— Я хочу красоты!
— Не морочьте себе голову. Это не все, чего вы хотите.
Я почувствовала раздражение: надо же, меня так легко разгадать, а вот его — нет.
— Вдруг они цветут, потому что не могут поступить иначе, из простой радости от цветения? — пробормотала я растерянно.
— Как и вы.
