— Нет. Эта палата была рассадником всевозможных хворей. Вскоре Анна заразилась туберкулезом. Конец не заставил себя ждать.
Беспокойство обуяло меня.
— Вы ведь тоже могли умереть, если бы остались там.
— Да, полагаю, что так, — тихо промолвил он.
Мы оба замолчали. Этикет требовал выражения моего сожаления по поводу смерти его жены. Честность накрепко закрыла мой рот.
— Почему вы не рассказали мне об этом раньше?
— По двум причинам. Сначала нужно было пережить это горе. Мне не хотелось, чтобы вы подумали, будто я цепляюсь за вас как за быструю замену.
— Вы? Пережить горе?
— Я не ощущал ни капельки вины за развлечения, которые мы разделяли вместе с вами. Скорбящий человек чувствовал бы вину за любое удовольствие, кроме почитания памяти усопшего. Да, я пережил это.
Он такой чувствительный… И порядочный.
— Меня тяготила эта тайна, эта невозможность рассказать вам, но вы не задавали вопросов, а рассказывать о том, о чем не просят, — слишком неуместно, если вас не заботило знать это.
— Я не спрашивала из боязни узнать, что вы женаты, во всяком случае, связаны каким-то образом.
Он промолчал, размышляя. Затем разгладил участочек на песке и нарисовал расширяющуюся спираль, смахивающую на сторону ракушки наутилуса. Застыв, как зачарованная, я искала в этом какое-то значение и ждала объяснения второй причины.
— Помните, как еще давным-давно я пошел в демонстрационный зал Тиффани посмотреть на ваши лампы? Это было после вашего упоминания о политике Тиффани не нанимать замужних женщин. Его закоснелый консерватизм разозлил меня, но я ничего не мог возразить, чтобы не настроить вас против него. Вид этих ламп заставил меня осознать, что для большего блага, для грядущих поколений я не должен, не могу делать или говорить ничего такого, что положило бы конец этой вашей всепоглощающей работе, цели всей жизни.
В попытке осознать все благородство его самоограничения я глубоко вздохнула.
— Трудно поверить, что вы… что любой человек мог быть столь… — Бескорыстным? Любящим? Я не смогла закончить мысль.
— Это не всегда давалось легко. Когда я начинал сомневаться, то шел в демонстрационный зал, чтобы еще раз полюбоваться лампами, и это укрепляло меня в моей решимости. Мне стыдно признаться, что раньше, когда вы вернулись без Эдвина, я надеялся, что он мертв. Понимаю, это было бессознательно.
Да, так и есть, хотя это красноречивое подтверждение, как давно Бернард думает обо мне.
— Я существовал в подвешенном состоянии неизвестности, не зная, что стало с ним, точно так же, как и вы, но когда по пансиону распространился слух, что он жив, я подумал: безнадежно надеяться на нечто большее, нежели наши прогулки на велосипедах.
— Для меня он мертв, Бернард.
Он быстро взглянул на меня.
— А Джордж?
— Джордж знает и смирился.
— Это совсем не то, что я имел в виду.
Я была озадачена. Мерцающий отсвет от костра выделял глубокие тени в морщинах его озабоченно нахмуренного лба.
— Не можете же вы думать, будто я не заметил этого. Вы любите его.
Я медленно вздохнула с облегчением.
— Не любить этого человека было бы невозможно. Но он любит меня единственно как может — как брат сестру.
Волна отступила от берега, оставив за собой тишину предвкушения пришествия следующей. Всю длину паузы, простирающейся перед нами подобно пустынной дороге, Бернард выжидал, чтобы я произнесла что-то еще.
— Это вовсе не значит, что я не могу любить другого.
Он медленно отреагировал, словно хотел продлить это мгновение, как будто это было долгожданное и оттого такое, которое заслуживало смакования, заслуживало осторожного, продуманного ответа.
Бернард протянул ко мне руки, оторвал от земли и прижал к своей груди, теплой от жара костра. Его губы скользнули по моему уху…
— Наше несчастье в том, — прошептал он, — что мы были слишком вежливы друг с другом. Мы не изливали друг другу душу. Вы были слишком патриархально по-американски чопорны, а я слишком по-английски сдержан. Но королева-вдова теперь упокоилась. Вы не забыли об этом? Судьба уготовила нам будущее, если у нас достанет мужества не упустить шанс.
— Можно переворачивать, — гордо объявила Тереза.
Изливая свое покаяние в работе, она самостоятельно закончила мозаику с Христом. Джо находился в отпуске на несколько недель, что я сочла хорошей идеей, хотя он мог понадобиться нам, если Тереза закончит работу до его возвращения. Я была знакома с процессом переворачивания и посадки на цемент, но никогда не выполняла его сама.
Я велела Терезе вырезать лист пергаментной бумаги шестью дюймами длиннее и шире, чем размеры панно. Затем нанесла кисточкой лак на каждый кусочек смальты, и пока он еще оставался липким, мы прижимали пергамент до тех пор, пока он не пристал прочно к каждому кусочку.
Идти в мужское мозаичное отделение на четвертом этаже просить помощи, чтобы перевернуть работу лицевой стороной вниз, представлялось опасным. Они могут подумать, что мы не способны выполнять самостоятельно большие заказы, и я могу заполучить еще одну забастовку. Я не видела иного выхода. Мы были вынуждены перевернуть ее сами.
