Кларк и Дивижн полностью

В отдалении стоял худой хакудзин в очках с небольшим блокнотиком, какими пользуются полицейские. В блокноте он делал пометки огрызком карандаша. Очки в металлической оправе придавали ему что-то совиное. Но вообще-то он был из тех, кто может казаться красавцем в одном случае и стариканом – в другом. Подойти к нам с соболезнованиями он не потрудился, и я задалась вопросом, с какой целью он здесь. Если б Рой не ушел, я бы спросила, знает ли он этого человека. Собравшись с духом, я направилась к нему через весь зал, но, как только приблизилась, он развернулся и вышел.

– Священник испортил все дело.

Догадавшись, что комментарий адресован мне, я повернулась взглянуть, кто это сказал. За красной бархатной портьерой его почти что не видно было, того стиляги со шрамом.

Я и сама отчасти считала, что он прав, но вряд ли это была вина преподобного Судзуки. Я выпрямилась во весь рост и глянула парню в глаза.

– Как вас зовут?

– Хаммер.

Молоток! Учитывая трагические обстоятельства, я постаралась сдержать улыбку. У нисеев в ходу было множество забавных прозвищ, например, Бекон и Гвоздь, так почему бы не Молоток?

– Мое настоящее имя Хадзиму, – признался Хаммер. Похоже, его больше смущало данное ему японское имя, чем расхожее прозвище.

– Я Аки. Спасибо, что пришли, и спасибо, что на днях помогли мне с дверью.

То, как я спокойно держусь, вроде бы сбило его с толку, потому что он не нашелся, что мне на это сказать. На нем был горчичного цвета костюм–“зут”, а за ухом торчала сигарета. Его друг, которого, как я узнала, звали Манджу, в клетчатом костюме, который на вид был ему тесноват, переминался с ноги на ногу.

– Откуда вы знали Розу? – спросила я, не дождавшись ответа.

– Мы жили по соседству.

– Роза была очень дружелюбной, – сказал Манджу.

Я нахмурилась. Мне не понравилось то, на что, показалось мне, он намекал. Хаммер понял, что я задета. Он извинился, попрощался и только что не выпихнул Манджу за дверь.

Разобравшись со счетом за похороны, ко мне подошла мама.

– Зачем ты разговаривала с этими парнями?

– Они знали Розу. Пришли выразить свое почтение.

Мама, похоже, мне не поверила.

– Не вздумай нас опозорить. Все, что у нас есть, – это репутация.

Снаружи тротуары блестели от луж, но солнце светило так, будто внезапный утренний ливень был шуткой Вселенной над нами, людьми. В Чикаго ничему нельзя доверять, особенно погоде.

Уже дома я вынула из конверта и развернула свидетельство о смерти, в котором были указаны основные данные о жизни моей сестры.

Имя: Роза Муцуко Ито.

Дата рождения: 3 июля 1920 года.

В графе “Причина смерти” значилось: остановка сердца в результате разрыва плечевой артерии, случившегося вследствие столкновения с поездом метро.

Из курса подготовки медсестер я знала, что плечевая артерия является одним из основных кровеносных сосудов.

Ниже стояло: самоубийство.

Об аборте там ничего не было, но я чувствовала, что должна об этом сказать. Поделиться с родными тем, что знаю.

Конверты с коденом я отдала отцу. Теперь нашей задачей было составить список тех, кто пришел на похороны и помог нам деньгами. Отложить это до утра мы не могли; это была обязанность, которая требовала нашего внимания немедля. Было крайне важно совершить окаэси, вернуть деньги, которыми нас ссудили, когда у давшего их наступит время утрат.

Папа, который успел набить наш морозящий наконец холодильник банками пива, взял себе одну в помощь. Я подошла и тоже взяла одну. До того я пробовала его только раз в жизни. Я вскрыла банку, и шипение пива нарушило тишину в квартире, но родители были слишком измучены, чтобы отозваться на мою вольность.

Прежде нам не раз уже приходилось проводить похороны папиных работников, у которых не оказалось семьи, так что опыт подсчета денег имелся и была выработана система. Папа пересчитывал купюры и записывал сумму на внешней стороне конверта. Мама записывала сумму и имя дарителя, и японское, и английское, на листке из блокнота. В обязанность Розы входило сверять имена со списком присутствовавших на похоронах, чтобы убедиться, что ни один конверт не пропущен. Я сидела на месте Розы и пила пиво прямо из банки, чувствуя, как скапливается в горле его горечь.

В тот вечер от откровений я удержалась, но утром, за завтраком, намазывая на хлеб клубничный джем, все-таки выпалила:

– Коронер сказал, что Роза недавно сделала аборт.

Папа застыл с каплей джема, стекавшей по подбородку, а мама моргала, осваиваясь с тем, чем я родителей огорошила.

– Шикатаганай, – наконец сказала она. – Розы больше нет, и с этим ничего не поделать. Она хотела бы, чтобы мы жили дальше. И мы будем жить. Мы больше никогда не заговорим об этом.