Поскольку позже в тот день я рассчитывала сходить в Агентство по переселенцам, мама всучила мне спешно написанные благодарственные письма в адрес мистера и миссис Тамура, а также Харриет Сайто. Работы для себя родители еще не нашли, но остаток дня хотели провести, дописывая на линованной бумаге подобные письма. На средства, полученные благодаря
Агентство находилось примерно в полутора милях от нас, на Западной Джексон-стрит, 226. Родители ходили туда пешком: мама говорила, что тратить деньги на поездку в метро – это
Туфли у меня были старые и грязные, и подошва у них совсем стерлась, но я тоже, сбежав из душной квартиры, решила пройтись, подышать воздухом. Это так здорово, когда ты идешь, а на тебя не обращают внимания. В Манзанаре, что бы ты ни делал, все примечалось. Но теперь никто из Двадцать девятого блока меня не окликнет, не спросит, куда это я пошла, в столовку или, избави господь, в уборную. Здесь не было ни сторожевых вышек, ни колючей проволоки. Я могла бодро шагать себе по бетонному тротуару с сумочкой под мышкой, молодая работающая женщина, спешащая по своим важным делам.
Пункт моего назначения, большое административное здание, высотой был в целых тринадцать этажей. Постройки такого рода в Лос-Анджелесе, насколько я была способна сравнить, походили на валяющегося на земле толстяка, которому все равно, сколько места он занимает.
У меня был с собой папин носовой платок, и я вытерла пот со лба и под носом. Вечно я обливалась потом, особенно текло по лицу, и часто, взглянув на себя в зеркало пудреницы, я замечала, что щеки у меня некрасиво рдеют и полыхают. “Аки, ну почему ты вечно такая взмыленная?” – донимала меня Роза, и уж у нее-то, какой бы усталой или встревоженной она ни была, не было ни изъяна, кроме этой ее одной-единственной родинки. В такие моменты я всерьез спрашивала себя, в самом ли деле мы с ней родня.
В коридоре стояли складные стулья, на которых сидели новоприбывшие в Чикаго иссеи и нисеи, нуждавшиеся в работе или жилье. Женщина-хакудзинка принесла поднос с водой в бумажных стаканчиках, предлагая всем освежиться после долгого ожидания. Поверх простого ярко-зеленого платья на женщине был фартук с рисунком в мелкий цветочек. И другие хакудзинки, которых я видела тут и там в помещении, тоже были в таких фартуках, означавших, что они пришли помогать. Я поняла, что это, скорее всего, квакерши – Друзья, как они себя называли.
Впервые я услышала о Друзьях еще в Лос-Анджелесе. Я-то думала, это просто дружелюбные хакудзины, но сестра быстренько меня вразумила. “Это религия такая, они садятся в кружок, и у них нет даже священника или кого-то такого”, – сказала Роза. Как-то раз с одной своей одноклассницей она пошла на собрание Друзей в Пасадене, и опыт оказался не из приятных. Люди молча ждали, когда Дух посетит комнату, а Роза понятия не имела, кого или чего ожидать.
По идее, Друзья помогали всем, кто попал в беду. Некоторые по четыре часа ехали пыльными дорогами, чтобы навестить заключенных в Манзанаре, привезти нам свежие пироги или вещи со склада. Меня поражало, сколько в них милосердия и сострадания. Я знаю, что полагалось бы чувствовать в их адрес признательность, но вместо этого меня грыз стыд за то, что мы вообще оказались в таком положении.
Однако здесь, в Чикаго, я взяла у квакерши стаканчик воды. Оглядываясь назад, я осознаю, что, вероятно, это и стало началом моего духовного падения: приняв воду, я как бы дала понять, что соглашусь на что угодно, лишь бы помочь нашей семье выжить в Чикаго.
Держа бумажный стаканчик, который с каждым мгновением становился все мокрей и помятей, я заняла последний в ряду складной стул. Залпом допила воду, как ковбой заглатывает последний глоток виски, – и тут заметила перед собой знакомую личность.
– Аки, я не знала, что вы будете здесь сегодня.
