Наша плоть – это материальное тело (Рупакая), материальное тело – лишь постоялый двор, и не верьте, что в нем можно обрести прибежище. Но если мы осознаем Трикаю – Три тела Будды в нашей внутренней природе, то мы тотчас познаем, что наша внутренняя природа и есть Будда. Я знаю «Гатху вне проявлений» и если вы будете повторять ее, то с этими словами в один момент устраняться все заблуждения и грехи, накопленные в предыдущие кальпы.
Гатха гласит:
Затем Наставник добавил: «О, глубокомудрые! Каждый из вас должен повторять эту гатху и следовать ей в своих поступках. Повторяя ее слова, вы прозреете собственную природу. И даже если я отправлюсь за тысячу ли, вы будете пребывать бок о бок со мной. Но если, повторяя эти слова, вы не достигните пробуждения, то даже если мы и будем находиться лицом к лицу, это будет равносильно тому, если бы мы были за тысячу ли друг от друга. Так стоит ли ходить за этим так далеко? Берегите себя. Теперь вы можете разойтись»
Среди всей паствы, что слушала эти наставления, не было того, кто не получил бы пробуждения. В превеликой радости все поклонились и разошлись.
Когда Патриарх вернулся из Хуанмэй [от Пятого патриарха Хунжэня], где получил учение о Дхарме, в деревушку Цаоси, что в области Шаочжоу, никто еще не знал его. В ту пору нашелся лишь один конфуцианец по имени Лю Чжилюй, который оказал ему радушный прием и приютил его. У Лю Чжилюя была тетка по имени Учицзан – «Бесконечное хранилище», которая являлась бхиккуни (т. е. монашенкой) и постоянное повторяла наизусть «Маха-паринирвану-сутру». Наставник же, послушав эту сутру лишь в течение короткого времени, тотчас уловил ее утонченный смысл и стал объяснять его. Монашенка же, взяла книгу, и попросила Наставника объяснить смысл некоторых иероглифов.
– Я – неграмотный, – сказал Наставник, – а вот о смысле [сутры], пожалуйста, спрашивайте.
– Так как же Вы можете уловить смысл текста, не зная ни одного иероглифа? – удивилась монашенка.
– Утонченный принцип, [что проповедовал] Будда, никак не связан с писаными иероглифами, – ответил Наставник.
Монашенка была несказанно поражена [его ответом], и после этого она рассказывала о нем с глубоким благочестием всем старикам деревни: «Это – муж, воистину обретший Дао, мы должны попросить его остаться и наставлять нас».
