В предисловии к этой необыкновенной книге, являющем собой причудливый симбиоз воображаемого издательского предуведомления в духе славных 1830-х гг. и не менее пародийно поданного опуса из «Сатэдей ревью», без тени иронии констатируется: «Как описанию клинического случая, „Лолите“ несомненно суждено стать одним из классических произведений психиатрической литературы». Констатация, как нельзя более далекая от истины. Тени Ставрогина, Льюиса Кэрролла, императора Тиберия, Попая{95} (а то и еще более мрачных фигур, на которые намекает предисловие), наконец, дразнящий оттенок порнографичности, казалось бы неизбежной, коль скоро книгу выпустило в свет парижское издательство, специализирующееся на эротике, — все это не более чем обманчивые фантомы, тающие без следа едва ли уже не в первой главе. Было бы не совсем верно даже нейтрально констатировать, что ее главный герой — интеллигентный иммигрант из Европы, влюбленный в двенадцатилетнюю девочку: приняв к сведению подобную информацию, современный читатель волей-неволей поместит книгу во вполне определенный литературный ряд — и окажется неправ. Дело в том, что серьезность клинического, социологического или мифологического свойства в «Лолите» начисто отсутствует; пульсирующим нервом книги является совсем иное. Читателям предыдущих произведений г-на Набокова будет легче, нежели другим, соотнести столь необычную тему книги с ее стилистикой — вызывающей ровно в той мере, какую предполагало новаторское ее воплощение. Надеюсь, таким читателям будет ясно, что я имею в виду, говоря, что роман зачастую походит на полусерьезную версию «Манон Леско», созданную рукой Джеймса Тёрбера{96}. Ибо в «Лолите» пародийный характер носит все, за исключением лежащей в основе сюжета любовной истории, каковой дано стать пародией лишь на самое себя.
<…>
Внимание г-на Набокова все время сосредоточено на сентиментальном отображении данной любовной истории и, параллельно с нею, — на сгущенно сатирическом фокусировании того кича американской действительности, на фоне которого эта любовь расцветает. Возможность моментально переводить повествование из одной тональности в другую обеспечивает Гумберт, наделенный озадачивающе гибким и разнообразным даром рассказывать; так, после вполне лирического пассажа вроде: «…Так как я не расставался с ощущением ее теплой тяжести на моих коленях (вследствие чего я всегда „носил“ Лолиту, как женщина „носит“ ребенка)…» — нас встречает прямо противоположное: «Утренний завтрак мы ели в городе Ана, нас. 1001 чел.». Властвующая в романе комическая стихия таится прежде всего в его стиле, чередующем тургеневские и псевдо-Прустовские черты, перемежающем строгий, как у Бенжамена Констана, analyse de l'amour[119] с пародией и очевидной стилизацией. В книге есть моменты немыслимых по яркости и четкости озарений, сходных с теми, что встречаются в шедеврах сюрреалистов; однако, в отличие от последних, г-н Набоков никогда всецело не полагается на их драматический эффект, не предает забвению их фабульную функцию в романе как художественном целом. Похоже, эти моменты в «Лолите» — того же происхождения, что и в прозе Диккенса, у которого героиня «Холодного дома» Эстер Саммерсон, когда ей предстоит узреть пугающую картину хаоса и запустения в родном доме, прежде всего машинально отмечает, что одну из портьер м-с Джеллиби удерживает на ее законном месте в дверном проеме… вилка. Но самый эффектный, самый любимый стилевой прием автора — неутомимая игра словами. Снова и снова Гумберт испытывает на слух огласовки собственного имени («Гамбург», «Гамбаг», «Гомбург» и т. п.), да и всего на свете. «Убил ты Куилты», — бормочет он себе под нос, разражаясь монологом, завершающимся патетическим: «О, Лолита моя, все, что могу теперь, это играть словами». Подчас эти игры приобретают еще более джойсовское звучание — особенно в длинном пассаже, перечисляющем зловещие для героя псевдонимы, под которыми наступающий ему на пятки соперник, желая еще больнее ранить его, регистрируется в разных мотелях. Тут приходит на память маниакальная склонность Тёрбера к словесным играм, помогавшая ему избежать социальной конфронтации. В «Лолите», однако, игра словами неуклонно и неизбежно приводит к одному и тому же — прелюдии к любовной игре; эта игра словами — не что иное, как развернутая метафора горестного заблуждения. По мере того как последнее растет, порабощая душу персонажа, в потоке его неконтролируемого словоизвержения все чаще вспыхивает, открываясь новыми интеллектуальными обертонами, волнующий его «объект».
