Худшее из его терзаний — это абсолютно та же самая невыносимость наказания, которую предсказывает Ставрогину Тихон. Ставрогин решил обнародовать свою исповедь, ибо — хотя он и неверующий — чувствует, что в религии имеется средство для исцеления больной совести. Иначе говоря, если его простят люди, уважаемые им, и возненавидят те, кого он презирает, тогда, как ему думается, он обретет успокоение.
Но Тихон предрекает Ставрогину, что с ним все будет не так. Его, говорит Тихон, ждет осмеяние, а это для героя самое невыносимое. О да, люди осмеют его. Может ли быть иначе? Бывают ужасные преступления, которые все же выглядят картинно, а бывают преступления, которые — помимо всякого ужаса — воспринимаются как
Особенно впечатляет в «Лолите» картина абсолютно такого же ада: то состояние отверженности, в которое герой впадает безжалостно и бесповоротно, все-таки остается невыразительным, похотливым и даже пошлым. С той же неизбежностью, с которой Гумберт становится воплощением зла, он превращается (и его разум позволяет ему осознавать это) в комического героя.
Вряд ли подлежит сомнению, что эту трагическую книгу нельзя рассматривать как оправдание порока или инструкцию по развращению детей. Напротив, она утверждает, что нравственные ценности постоянны и что человек, обходящийся с другим, как с вещью, существо пропащее. Так что если «Лолита» и вызывает у кого-то протест, то виноват в этом только сам автор.
Описание воскресного утра, проведенного Гумбертом с Лолитой, и все его ехидные намеки на особую извращенность, присущую бессердечной девочке, выламываются из текста своим странным и раздражающим уродством. Такое впечатление, что эти страницы написаны совсем с иной целью, нежели та, ради которой затевалась вся книга. Похоже Набоков, не сомневаясь, что выиграет первое сражение с обществом за свой сюжет, решил подбросить еще один повод для битвы, лишь бы сражаться.
Несомненно, ввязаться в войну с обществом легче, нежели привести в должный порядок свое произведение; тем паче что такие войны весьма популярны в наши дни, когда широкая публика — то самое
Вряд ли Набокову — с его-то огромным дарованием — требовалось искать для себя облегченных путей, а потому очень жалко, что «Лолита», вместо того чтобы предстать перед миром с торжественным видом серьезного произведения, являет нам лик, искаженный ехидной ухмылкой.
Теперь, когда отзвучали фанфары во славу «Лолиты», хочется понять, что же это за книга. Критики, цитируемые на форзаце книги, согласны, что роман «Лолита» превосходен, — иначе их имен там не было бы, — но в многообразии положительных мнений есть существенные различия.
Г-н Триллинг, к примеру, уверен, что «Лолита» — это книга о любви, чем и выделяется среди современных романов. Г-н Притчетт считает «Лолиту» сатирой на
Писатели редко способны правильно оценить свои произведения, но г-н Набоков, по крайней мере, предложил нам наилучший, на мой взгляд, подход к своей экстраординарной книге.
Первые же абзацы романа незамедлительно дают нам понять, что их автор удивительным образом владеет всеми выразительными средствами. Стиль этой прозы весьма причудлив, и это приводит к многочисленным ошибкам по части такта и даже вкуса. Но таких ошибок легко избежать, если отказаться от постоянной критики того английского, который предлагается нам в «Лолите». Чудо заключается в том, что стиль одерживает победу столь часто и столь дерзко.
Это тем более удивительно, если учесть, что Набоков, прежде чем испробовать силы в английском, писал свои книги по-русски. Да что тут долго говорить! Мне даже плохая книга, написанная кем-то на иноземном наречии, представляется чудом.
