В этом году я не брал в руки другого романа, который было бы так же невозможно читать (исключение составляет разве что «Янгблад Хоук» Германа Вука{144}). Их непригодность для чтения порождена прямо противоположными причинами: «у одного ума недостает — зато у другого больше, чем надо». Это английское выражение — не только обывательское, но и ложное: нельзя быть слишком умным, как нельзя быть слишком богатым или добродетельным. В нем отражен один из национальных предрассудков англичан — недоверие к уму, существовавшее, по крайней мере, до недавнего времени, когда разум стал повсеместно цениться, даже в Лондоне. А так стоит вспомнить, как дружно англичане верили Стэнли Болдуину{145} и Невиллу Чемберлену{146} (до 1940 года) и не доверяли Уинстону Черчиллю и никогда не принимали всерьез Макса Бирбома{147}, одного из самых умных и оригинальных людей своего времени. И все же иногда можно с полным основанием посетовать на «ум», а именно в том случае, когда он становится «заумью» и отрывается от содержания и когда мастер-виртуоз достигает в своем ремесле такого совершенства, что получает огромное удовольствие от одной лишь демонстрации мастерства и подчас злоупотребляет им, применяя в значительно большей степени, чем того требует поставленная художественная цель.
Набоков — блестящий стилист, что особенно замечательно, ибо английский язык не является ему родным. Его часто сравнивают с Конрадом, однако сравнение не льстит ни одному из писателей: Набоков заставляет звучать значительно больше струн, а у Конрада хоть их и меньше, но эти струны — важнейшие из всех. Набоков — писатель «второго ряда», что вовсе не является оскорблением: так, Геррик{148} — второй по отношению к Донну, Остен — к Диккенсу, Гоголь — к Толстому, Фрост — к Йейтсу или Элиоту. Критерием здесь является масштабность изображения, а не качество, и потому писатель, успешно разрабатывающий крупные темы, более велик, чем тот, чьи амбиции не столь высоки (иначе не было бы никакого смысла в делении писателей на «первый» и «второй» ряды). Однако талантливый писатель «второго» ряда подчас больше ценится, чем иные представители «первого», вроде Уэллса, Голсуорси, Беннета или — опустимся на порядок ниже — миссис Хэмфри Уорд{149}; нет смысла продолжать список за счет более отдаленных от нас по времени эпох. Свойственное людям романтическое предпочтение всего того, что отличается большим размахом, устремленностью в бесконечность, нелепая потребность заиметь еще одного «гения» заставляет нас переоценивать значение величины усилий…
Так что нет ни малейшего повода сочувствовать господину Набокову из-за того, что все наиболее удачные его сочинения попадают под категорию романов «второго» ряда. (Мюриэл Спарк также принадлежит к прозаикам этого ряда и создает при этом великолепные произведения.) Набоков создал один шедевр — «Лолиту», — сочетающий в себе элементы высокой и низкой комедии, а также социальную сатиру, эмоциональность, неудержимое воображение и богатейший язык, какого, пожалуй, не было в английской литературе со времен елизаветинцев и Лоренса Стерна. Помимо «Лолиты» Набоков написал также еще три превосходные книги: историю о Пнине, небольшую работу о Гоголе (дающую самое лучшее представление об этом замечательном писателе из всего, что я знаю; к тому же написанную в том же ключе и так же оригинально, как и произведения самого Гоголя) и полные ностальгии и искрящиеся юмором воспоминания о раннем периоде его жизни, озаглавленные «Убедительное доказательство».
Те рецензии на «Бледный огонь», которые я видел, были в основном неодобрительные, хотя критика высказывалась о них крайне осторожно: у Набокова слишком высокая литературная репутация, а его последний роман — бестселлер. Авторы рецензий создавали у читателей ложное впечатление, что, несмотря на отдельные недостатки, роман является занимательным чтением, полным «острот и софизмов, уловок и трюизмов». Но это вовсе не занимательное чтение. На самом деле пронизывающие текст лукавая насмешливость и фантастичность отталкивают читателя. Лишь профессиональный долг заставил меня с трудом добрести до конца романа — подобно тому как трезвый человек в Марди грас{150} с трудом тащится по мостовым, заваленным конфетти, гирляндами и фестонами. Этот роман, как и «Приглашение на казнь» и еще один-два ранних романа, представляется мне высококлассным надувательством, все они скучны, как любая демонстрация мастерства, лишенная мысли и чувства. Я согласен с господином Клойном, справедливо посетовавшим на Набокова, который «сознательно ограничил себя» и в том, и в другом. Я так и вижу, как автор романа, высокомерно улыбаясь, заявляет с бравадой широкой публике, знакомой с «Лолитой»: «Вы что, считаете меня поставщиком бестселлеров? Тогда попробуйте-ка
