У Набокова это одна из лучших строф, но я предпочитаю вариант Арндта. Ни Набоков, ни Арндт не смогли передать замечательной аллитерации в шестой строке Пушкина: «И вестник утра ветер веет» (в-т-т-в-т-в-т), хотя оба и предприняли нерешительные попытки (Набоков: w-w; и Арндт: b-b). Полагаю, Набоков пролил крокодилову слезу над неточным переводом у Арндта пушкинского «предупреждать»; сам он, вновь окольным путем через Париж, нашел словечко «prevene». Он мог буквально прийти в ярость от того, что Арндт не проводит четкого различия между «dawn» и «sunrise» (или, скорей, между «l'aube» и «l'aurure») — чем он сам постоянно грешит. Но, несмотря ни на что, арндтовский перевод этой строфы успешно опровергает основную претензию Набокова. Здесь вполне «победоносно» переданы рифма и размер и очень близко — смысл. Несомненно, в целом арндтовский перевод неровен. В нем есть свои вершины и провалы — и плоские места. То же самое можно сказать и о переводе Набокова. В конечном счете пушкинский шедевр, возможно, непереводим[169], и никто никогда не воссоздаст его во всем его великолепии. Но если Набоков в точности пересказывает, о чем повествуется в «Евгении Онегине», то, читая Арндта и некоторых его предшественников, можно надеяться получить хотя бы отдаленное представление о том, что это за произведение на самом деле.
Набоковский Комментарий (куда следует включить и множество материалов из первого тома) — это нечто невероятное по объему, размаху, предварительным исследованиям и вниманию к деталям. Он охватывает как оригинальный текст «Онегина», так и его перевод. Набоков объясняет, сначала в кратком описании текста, потом в последовательных примечаниях, строфу за строфой, композицию и действие романа. Он неутомим в поисках источников пушкинских фраз, образов, характеристик персонажей и картин природы. Одно ясно: после этого Комментария будущие переводчики ЕО избегнут глупых ошибок; с этим Комментарием возможно куда более глубокое прочтение романа как на русском языке, так и на английском. Если при чтении Комментария к чувству восхищения и благодарности к автору примешается растущее раздражение, причину следует искать в авторском же несдерживаемом гневе, в недостатке у него великодушия, в его предубеждениях и странностях, противоречиях и анахронизмах.
В Главе восьмой (строфа XXV) «Евгения Онегина» читаем:
Mutatis mutandis[170] и помня об очень теплых словах благодарности своей жене, высказанных в Предисловии, мы можем сказать, что это похожий портрет автора Комментария. Он действительно сердит на все: от незнания американскими студентами названий деревьев и цветов, американских «стейков» — «безвкусного мяса нервных коров» — и «невнятной американской речи» — имея, вероятно, речь лишенных вкуса и нервных людей — до поэтов, романистов, драматургов и критиков всех времен. Список можно продолжать бесконечно: «Вялый Вергилий и его бледные педерасты» (это, конечно, не что иное, как домысел и злостное извращение фактов); «нудный „Неистовый Роланд“» Ариосто; «условный, бесцветный и банальный стиль Фенелона и Расина»; «напыщенная и пошлая традикомедия „Сид“» Корнеля; «невыносимо скучные стихи Вольтера»; «болезненно впечатлительная, сложная и одновременно наивная натура Руссо»; «исключительно бездарная комедия Шеридана»; «странный налет тривиальности» в гетевском «Фаусте»; «добросовестный, но talentlos[171] Август Вильгельм Шлегель»; «вялый роман мадам де Сталь»; «сильно переоцененный роман Стендаля „Красное и черное“ и его ничтожный литературный стиль»; «Бальзака — популярного писателя — переоцененная вульгарная повесть»; «знаменитый, но бесталанный Белинский»; «несамостоятельный и посредственный Сент-Бёв»; Достоевский — «сильно переоцененный, сентиментальный романист, писавший в готическом духе»; и, наконец, Набоков сметает одним махом «всех гипсовых идолов академической традиции от Сервантеса до Джорджа Элиота (не говоря уже о рассыпающихся маннах и фолкнерах нашего времени)».
