Я не вполне уверена, что «Доктор Джекил и мистер Хайд» Роберта Льюиса Стивенсона достойны быть включенными в эту благородную компанию, но мне кажется, что Набокова покорила его дружелюбная, окутанная туманом атмосфера — черта британского образа жизни, о котором он так много слышал в детстве. Как бы там ни было, это достаточно эксцентричный выбор, хотя он и высвечивает проявляющуюся как бы мельком, обращенную к земле сторону натуры Набокова. Впрочем, эссе о Прусте, Кафке и Джойсе поистине превосходны. Пожалуй, в этом отношении наиболее близок Набокову Пруст, чей изысканный плюмаж волнует его так, как не могут волновать ни головоломки Джойса, ни мертвенный холод Кафки. Рядом с Прустом он вырос не столь беззащитным, более восприимчивым, и эстетический восторг преодолевает его нарочитую отрешенность ученого. Быть может, это объясняется тем, что Набокова сближает с Прустом, как ни с каким другим художником слова, сильнейшая ностальгия по утраченной истории и столь же сильное стремление возродить прошлое с помощью своего литературного дара.
В эссе об «Улиссе» Набоков сообщает нам, что Стивен «одинок не потому, что рассорился с верованиями своей семьи… но потому, что он был создан автором как потенциальный гений, а гений по необходимости одинок». Это наблюдение, на мой взгляд, — горькое восприятие Набоковым своего собственного положения. Ибо, если быть гением — значит в известном смысле пребывать в ссылке, то гений-изгнанник Набоков одинок вдвойне. Эссе, собранные в книге, обнаруживающие его любовь к прихотливому укрытию от трагического давления жизни, показывают, с какой жадностью одинокий дух Владимира Набокова искал «прибежища в искусстве».
Если время для Вана Вина являло собой текучий материал для выращивания метафор, то для университетского лектора Владимира Набокова эту же роль выполняли искусство и наука. В «Твердых суждениях» мы читаем о «страсти в науке и терпении в поэзии», тогда как на с. 5 «Лекций по литературе» мы видим, что роли поменялись, превратившись в «страстность художника и терпение ученого.» На других страницах изящную поэзию сменяют терпеливое или страстное искусство, соседствующие с «научной интуицией», «восторгом науки» или «волнением чистой науки». Светловолосый бородатый студент, проглатывающий набоковские высказывания столь же жадно, как Гумберт в воображении пожирал глазами Лолиту, может высказать возмущение, услышав о различии между наукой и чистой наукой, но в другом месте Набоков уточняет, что под наукой он имеет в виду естественные науки. И действительно, в заключение «Лекций» он обрушивается на математику, которая для него является совершенно другой наукой, чем энтомология, ибо она в принципе символична и способна претерпевать метаморфозы от объективного к субъективному.
Мое мнение об этом бурном фрагменте заключается в том, что чрезвычайно трудно проникнуть в значение большей части написанного Набоковым, так как его язык куда более метафоричен и даже риторичен, чем то, что готовы воспринять студенты. «Я не говорю по-немецки, у меня нет друзей среди немцев, и вообще я не прочел ни одного немецкого романа», — писал он в предисловии к «Королю, даме, валету». «Я не знаю немецкого», — заявлял он в начале «Отчаяния», хотя Джон Апдайк в предисловии к «Лекциям по литературе», преодолевая риторику, дает понять, что Набоков всю жизнь читал по-немецки, хотя владел им и не в совершенстве. Более того, мы узнаем, в пятидесятых годах Набоков знал немецкий достаточно хорошо, чтобы иметь право написать о «Превращении» Кафки: «На немецком, то есть на языке оригинала, в волшебной череде фраз всюду чувствуется чудесный текучий ритм».
Эта книга содержит немало любопытных сведений и фактов, проливающих свет на набоковские высказывания. Она состоит из лекций, посвященных семи крупнейшим произведениям, чаще всего — писателей XIX в.: «Мэнсфилд-парк», «Холодный дом», «Госпожа Бовари», «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», «В сторону Свана», «Превращение» и «Улисс». Набоков обожал насыщенные резюме, обширные цитаты и краткие пояснения к важнейшим терминам. Последнее особенно важно, с тех пор как в ранних интервью появились различные, обычно неполные их версии. Такое впечатление, что большинство набоковских интервью, к которым он, как известно, готовился заранее, состоят из фрагментов этих и других лекций, перемешанных и кое-как, на скорую руку, склеенных друг с другом. Чем больше мы знаем вариантов, тем меньше остается перед нами загадок, как показывают различные версии «страсти» и «меткости».
