Лучше всего это знает и понимает сам Сирин. Это выражается в его словаре. Для простых живых людей его не надо изобретать, но для обрисовки искусственного нужны искусственные средства, для рассказа тут необходим искусственный лексикон, и об этом писал я, писали другие — не надо расточаться в новых примерах, а в этих начальных главах нового романа уже сейчас попались «освещенные голоса». К этим поискам неожиданных эпитетов Сирин прибегает, чтоб передать ускользающее, незаметное, неуловимое. Он становится ярким, смелым, даже размашистым, описывая все, бросающееся в глаза, и в «Подвиге» чудесна в своей яркости картина ялтинского вечера, это «огненное беспокойное гнездо костра», и «сладкая хвойная гарь», и «над черной Яйлой, над шелковым морем огромное, всепоглощающее, сизое от звезд небо», «головокружительное» над «искристой стезей» в воде. От этого сплетения живого с неживым, простого и надуманного, от частого лирического очарования, рядом с намеренной или нечаянной неуклюжестью отдельных фраз и слов, произошла спорность писательского лика Сирина, страстная борьба, возникшая вокруг его имени, вызывавшая резкие нападки и горячую защиту, — в сущности, завидная судьба! Лучше, когда спорят, чем соглашаются, и хорошо возбуждать вражду и слышать около себя звон критических мечей, — не только хорошо и сладостно, но и очень полезно. <…>
<…> Сирин не успел родиться в литературном мире, как уже вызвал ожесточенные споры. Поразительное разноречие в оценке этого молодого писателя, не являющегося к тому же новатором, объясняется, быть может, некоторыми поверхностными чертами его стиля: у него точно сохранились «веснушки молодости», которые, на самом деле, не связаны с сущностью его дарования. Чересчур «нарядные» эпитеты, вроде «шелкового моря», такие словечки при упоминании о разгромах поместий, как «мужички», вместо простого «мужики», такие ненужные сценки, как «англоманская» порка ребенка «стэком из бычьей жилы», совсем не вяжущаяся с характером отношений матери и сына, — все это на мгновение задевает внимательного читателя.
Но когда Сирин освобождается от этих досадных мелочей и отдается своей стихии, он создает прекрасные страницы. Такова в его «Подвиге» сцена, когда мать сообщает сыну о смерти жившего отдельно отца, и оба мучаются сознанием нелюбимости умершего.
Образы далеких и нелюбимых нарисованы с большей яркостью — автор как будто страдает дальнозоркостью. Далекий отец, — совсем живой в рассказе, понятнее нам, чем стоящая в центре рассказа мать. Муж возлюбленной героя нарисован с такой реальностью, что сама возлюбленная кажется почти бледной рядом с ним. Сила изображения нигде не прорывается у Сирина с такой непосредственностью, как в коротком диалоге мужа с женою, которую он застает после любовной сцены с юным героем повести. Оба супруга так объединены общей деловой тревогой о пропаже нужной бумаги, что забывают о присутствии недоумевающего юноши.
В истории первой любви мальчика с замужней женщиной — любви, не омраченной мыслью о падении, о грехе, свободной от всех «русских» мыслей, сказывается намерение автора создать тип нового юноши, сильного своей свободой от психологической изощренности, образ юноши с чертами характера, которые «принято считать английскими», но которые, по мнению автора, могут быть свойственными русской натуре. В сдержанности и простоте героя таится поэтическая сложность, способность сильных и ярких ощущений. Сплетение в жизни волшебного и реального определяется с самого начала в описании висящего над детской кроваткой лесного пейзажа: мальчик, молясь перед сном, мечтает войти внутрь картины, убежать в неведомую даль по ее таинственно манящим тропинкам. Это детское сказочное ощущение сохраняется и в реальные мгновения, составляя сущность прекрасного описания первого путешествия по железной дороге, ночного пейзажа за окном вагона, движения и таинственных шумов. Это, быть может, лучшие страницы повести, как и короткий момент последнего ухода парохода из Ялты, исчезающей «горсти огней». В этих простых и серьезных страницах сказывается с особой силою талант Сирина. <…>
