— Стой, нам, наверное, сюда не надо, — не совсем уверенно произнес Педро, но лошадь все шла и шла дальше. Наконец за поворотом он увидел три каменных креста и четыре мраморные могильные плиты. Время уже разъело камень, а мхи позеленили его. Только тут Эрманита упрямо остановилась, несколько раз взмахнула неподвязанным хвостом и, как ни в чем не бывало, нагнулась щипать траву. Педро спрыгнул с нее и едва не поскользнулся на скользком мраморе, которого в темноте не заметил. Вокруг стояла неправдоподобная тишина, за которой, однако, угадывалась напряженная ночная жизнь, и он понял, что теперь ему остается одно — ждать.
Педро расседлал Эрманиту, снял широкий мавританский вальтрап[115] и, завернувшись в него поплотнее, сел на первую попавшуюся могильную плиту. Он долго и напряженно вслушивался в обманчивую, как ему казалось, тишину, но ничего так и не услышал. В конце концов, сам не зная как юноша задремал, тем более, что лошадь не выказывала никаких признаков беспокойства.
Проснулся он от того, что откуда-то сверху по склону скатился камешек, и тут же на тропинку выскочил орленок, который, хлопая крыльями, запрыгал к кустам. Педро заставил себя не шевелиться, и его выдержка немедленно была вознаграждена: на тропинку вслед за орленком вышла девочка. Лицо ее в лунном свете казалось мертвенно-бледным, но длинные волосы отливали густым золотом.
Она подняла голубые глаза, спокойно посмотрела на Педро и ласково провела рукой по шее Эрманиты. Та тихонько заржала.
— Тише, — сказала девочка. — Муэрдаго совсем испугается. Иди сюда, дурачок, иди!
Орленок, бывший, вероятно, прирученным, появился из кустов и неуклюже заковылял к хозяйке. — Вот так-то. А ты сидишь здесь зря.
— Это ты мне? — опешил Педро, не отводивший взгляда от девочки.
— Кому же еще? Ведь ясно же было сказано: в Мадриде сам узнаешь все, что нужно знать, но не больше. Зачем ты пришел сюда?
— Затем, что времени ждать у меня больше нет. То, что мне нужно узнать, мне нужно узнать немедленно. Слышишь? — Педро еще хотел прибавить «дьявольское отродье», но слова эти так и застыли у него на губах.
Девочка в ответ печально улыбнулась, напомнив ему другую улыбку, виденную где-то совсем недавно, но женскую… или мужскую..?
— А сам-то ты знаешь, что хочешь узнать?
— Да. Теперь — знаю.
— Ну, если знаешь, так, значит, и узнаешь, — невозмутимо ответила девочка.
— Когда?!
— Когда? — Она вдруг рассмеялась и прижала к себе свою птицу. — Да тебе осталось лишь перестать сомневаться — вот и все!
И с этими словами она ринулась вверх по склону. Однако Педро быстро бросился вслед, но, совершенно того не ожидая, догнал беглянку с большим трудом. Он стиснул худые плечики. Голубые, почти прозрачные глаза посмотрели на него без страха и удивления.
— Кто ты?!
— Альбахака[116]. Пусти меня, ты, сумасшедший! Больше от меня ты все равно ничего не узнаешь, а если не будешь дураком, то все и так получишь.
И вдруг, сам не зная как, растворяясь в этих голубых, как залив у Бадалоны, глазах, Педро прошептал прямо в лицо этой девочке доверчиво и страстно:
— Но я ведь не ошибаюсь, скажи!
— Нет, не ошибаешься. Но поторопись. — И неуловимым движением она выскользнула из его рук, как голубая змейка, после чего скрылась в кустах, где давно уже призывно клекотал ее орленок.
Теперь уже Педро мчался к городу на полном галопе, и в голове у него возникали и тут же обрывались какие-то странные слова, видения и мысли. На центральных улицах он взял себя в руки и заставил Эрманиту идти медленно, надеясь увидеть, услышать или еще каким-нибудь неведомым образом ощутить обещанный девочкой знак. Но улицы были тихи и мертвы.
Успев вернуться во дворец еще затемно, и отведя Эрманиту в стойло, все так же медленно и то и дело оглядываясь, он стал подниматься к себе. Ночной дворец, как всегда, переполняли какие-то неведомые шорохи, отдаленные вздохи и стоны, тонкий звон часов и оружия, и, так же, как всегда, разливался запах дорогих ароматов, прикрывавших неприятные миазмы разложения и пресыщенности. Остановившись перед своими апартаментами, Педро еще раз огляделся кругом, словно вор, но опять ничего не увидел, а утром, которое уже робко просачивалось сквозь шторы, заканчивалось отведенное ему время. Тогда он, не глядя, рухнул на кровать второй комнаты, служившей и спальней, и кабинетом, а чаще всего — местом для упражнений с оружием, и неожиданно ощутил острую боль в виске.
По лицу потекла тонкая струйка крови. Педро зажег свечу и тут же увидел лежавшую прямо в изголовье небольшую металлическую шкатулку с призывно торчащим в замочной скважине ключом.
Он жадно схватил ее, открыл и при тусклом неверном свете увидел на дне женский перстень, к которому черным воском была припечатана простая серая бумага.
И все-таки сначала он долго рассматривал перстень. Это был явно видавший виды перстень, ибо таких давно уже не делали. На нем сверкал крупный дорогой, но достаточно просто ограненный гранат.
— Гранат… — прошептал Педро, — власть и победа… Значит, я действительно не ошибся… — Потом он уже спокойней вскрыл записку.
