– Так лучше ехать, – на этот раз он скосил на Лизу совиные глаза. – Я не хочу попасть в пробку…
– В пробку? – переспросила Лиза. – Какие пробки в такое позднее время?
– Ну, я хотел сказать, что там ремонт… вся дорога разрыта… Да не беспокойтесь, довезу в лучшем виде!
– В лучшем виде? – переспросила Лиза. – Высадите меня здесь!
– Сиди! – рявкнул водитель.
Лиза схватилась за ручку двери, попыталась открыть – но замок был заблокирован.
– Что это такое?! – выкрикнула Лиза, стараясь не показать свой страх. – Сейчас же остановите машину и выпустите меня!
Она замолотила водителя кулачками куда попало – по рукам, по плечу, по спине. Ее сердце колотилось, по лбу катились капли холодного пота. В мозгу стучало: «Сначала Лена, а теперь я… теперь я… живой мне не выбраться из этой переделки…»
– Остановить? – переспросил водитель, сбрасывая скорость. Он как будто не замечал ударов – да, впрочем, что могла сделать хрупкая пианистка с сильным широкоплечим мужчиной?
Машина затормозила, подъехала к тротуару. Водитель всем телом развернулся к Лизе, уставился на нее немигающими совиными глазами, протянул к ней сильные руки.
– Остановить? – повторил он странным клекочущим голосом. – Остановить – это можно, почему не остановить…
Лиза резко отстранилась от него, насколько позволял тесный салон машины, вжалась спиной в дверцу. Она в ужасе следила за круглыми совиными глазами, за короткими сильными пальцами, тянувшимися к ее горлу…
Софочка поднялась с дивана, подошла к большому зеркальному окну, встала в полукруглом балконе-фонарике. Окно выходило на Фонтанку, с одной стороны виден был Симеоновский мост, с другой – Невский. Посмотрела в обе стороны и вдруг увидела знакомую темно-синюю карету, узнала бородатого кучера Илью, важно восседающего на козлах. Папенька! Папенька едет!
Бросилась через комнату, навстречу – и вдруг от волнения у нее потемнело в глазах, ноги подкосились, и она едва не упала.
Чтобы не расстраивать папеньку, она вернулась, села на диван, села с лицом послушной девочки, ждала его в нетерпении.
И вот в соседней зале послышались приближающиеся шаги, громкие озабоченные голоса. Дверь распахнулась, она не выдержала, вскочила, побежала навстречу.
Он появился в дверях – высокий, красивый, в узком темно-зеленом кавалергардском мундире с серебряными погонами, родной, любимый. Пухлые щеки с чудесными ямочками, два золотистых бака, высокий лысоватый лоб с остатками вьющихся белокурых волос, между бровями – морщинка, такая привычная, такая знакомая, как у его великой бабушки Екатерины Второй на многочисленных портретах, и грустные, прозрачно-голубые глаза.
Чуть позади него, ближе к окну, стоял мраморный бюст, отличная копия скульптурного портрета работы Торвальдсена – император Александр I, Александр Благословенный. То же самое любимое лицо, папенька…
Обвив его шею руками, она прижалась к нему, повисла, уткнулась в щеку, повторяя: «Папенька! Папенька!»
Он ласково отстранился, взглянул на нее с отеческой заботой, неловко переступил ногами в лакированных ботфортах, пробормотал смущенно:
