– Ну, ну, Софочка!.. – и добавил с нерешительной, неуверенной, ласковой строгостью: – Мне сказали, что ты опять больна и не слушаешь докторов. Если бы ты знала, как это меня огорчает! Прошу тебя, делай в точности все, что они велят…
– Я совсем здорова, папенька, – перебила она, прижалась теснее. – Всего лишь маленький жар, это пройдет.
И наперекор своим словам от волнения закашлялась, сотрясаясь узкой детской спиной.
– Ну вот, ну вот, видишь… – папенька поник, сутуло опустив плечи. – Вот видишь… да ты совсем больна! Тебе нужно на юг… здешний климат для тебя губителен!
– Нет, не сейчас! – зашептала она растерянно, мешая французские слова с русскими. – Я не буду кашлять, не буду болеть, только не уходите, прошу вас, не уходите! Побудьте со мною! Помните, вы обещали, что уйдете в отставку, мы уедем и будем вместе, всегда вместе…
– Да, в отставку… – он отстранился, стал сразу чужим. – Ты же знаешь, Софочка, какая на мне лежит обязанность, какая огромная ответственность… какой груз…
Рядом послышались шаги, негромкий голос матери:
– Простите, ваше величество, что беспокою вас, но я непременно должна сказать…
Софья отстранилась от папеньки, неприязненно взглянула на неприлично красивое и молодое лицо Марии Антоновны.
Всегда она приходит не вовремя, всегда отнимает у нее папеньку, а он и так слишком редко навещает ее.
Кажется, папенька и сам недоволен. Морщинка между бровей сделалась глубже, голубые глаза потемнели.
– Что вам, Мари? Я же просил…
– Я непременно должна, государь! – повторила Нарышкина. – Это очень важно! Я не стала бы вас беспокоить…
Папенька вздохнул, поцеловал дочь в темя, поднялся и пошел вслед за Марией Антоновной в соседнюю залу.
Софочка положила ноги на диван, обхватила руками колени. В большом зеркале видны были фигуры матери и папеньки. Они о чем-то тихо и горячо говорили, и она почувствовала детскую, горькую, жгучую ревность.
– Я просил вас… – проговорил Александр, оставшись наедине с Нарышкиной.
– Но это важно, очень важно! – ответила Мария Антоновна и порывисто схватила его за руку. Александр мягко высвободил руку, с укором взглянул на нее, подумал – как же она все еще хороша.
– Я видела будущее, – зашептала Нарышкина. – Это будущее было скверным! Бунт и бунтовщики – не мужики, не чернь! Офицеры, гвардейцы, дворяне! Люди из лучших семей!
– Господи! – вздохнул Александр. – Со всех сторон говорят мне об этих настроениях, теперь еще и вы… Но я не верю, не верю! Есть дворянская честь, есть присяга, есть любовь к Отечеству, наконец! Скажите, кто вас научил?..
