И она поняла это, когда как-то ранней весной зашел тот, за которого так боялась жена, посмотрел все, похвалил, кое-что поправил.
Была она уже, несмотря на прохладу, в светлом, летнем платье с открытой шеей, руками, чувствовала себя легкой, ладной, а с ним и совсем повеселела: смеялась, не думая ни о чем, кроме того, что ей хорошо, радостно, показывала сад этому просто приятному случайному человеку так, как много раз это делала в своих думах Степану.
— Веселая вы, Клавдия Ивановна.
Она перестала смеяться, удивилась: «Вот как. И ты тоже… Веселая? Да, наверно, от природы смеху мне было дано много, но только ушел он весь на то, чтоб от горя спастись, не то обглодало бы оно меня до костей». Думала это, глядя на него, и вдруг поняла, что прочел он в ее глазах ее любовь, ее тоску.
Замолчал и он. Только через некоторое время, глядя прямо в глаза, сказал:
— Где бы вам тут георгины посадить? У меня есть красные, как кровь. Они бы вам все скрасили. Ну, и обо мне бы напоминали, — и сразу же, видя, как она нахмурилась, потемнела, добавил: — Это я шутя, конечно.
И хотя Клава вместе с ним выбрала место для цветов, спорила, опять смеялась, но, когда он уже уходил, ее словно уколола мысль: «Еще вообразит, подумает, что о нем страдаю», и она крикнула ему вслед, что не надо, ни за что не надо ей цветов, негде их посадить.
Но память чисто по-женски взяла, не могла забыть этот неподаренный подарок, и непосаженные георгины цвели на выбранном для них месте для нее одной, и она, улыбаясь этой своей выдумке, оправдывалась: «Чего там… живая ведь я, не из дерева. Рада, что кто-то взглянул ласково. Нищему доброе слово и то в радость. Вот как ты теперь, Клавушка? А раньше ты и не задумалась бы, закрутила. Неужели, и верно, я строгая, как бабы сказали, стала? Цветов и тех побоялась, сижу, как дура, выдумываю их. А вот и нет! Все равно не строгая. Та бы всеми молитвами отмолилась, всякую бы мысль об этом отогнала: „Чур меня, чур меня“. А я? Мне что? Даже и еще приходи, если любо, — не выгоню, посмеюсь, поговорю — разве не тоскливо мне, что живу никому не в радость? Но и только. Больше ничего не будет, через сына я для тебя не перешагну. Не жди. Да ведь ты сам меня, черт ласковый, первый назвал Клавдией Ивановной, уважение показал. Так пусть так и будет». Но тут же, немного позднее, думала: «Ох, Клавдия, Клавдия, неужели ты так на всю жизнь с нетовыми цветами и останешься? Ведь и Степан-то у тебя вроде этих цветов… Нет ведь у тебя его… Нет! Для кого ты себя бережешь?»
Очень бедна была ее жизнь, голодна душа, очень она была одинока. И лишь много позднее, вспоминая этот год, поняла, как легко она могла тогда взбунтоваться против того, что любовь к сыну обрекла ее на такое безрадостное существование. Могла она тогда вернуться к старому и, даже любя Степана, тоскуя о нем, найти другого, других… Но этого не было и, может быть, именно потому, что устояла, она и улыбалась красным, как кровь, георгинам, которых никто, кроме нее, не видел и не мог видеть.
Несколько позднее, в самом начале лета, была у Клавы встреча, которая и напугала ее, и заставила еще раз над всем задуматься.
Мелькнуло перед ней в рыночной толпе знакомое лицо. Сразу вспомнила — Дуська Шкода из лагеря — и постаралась уйти незамеченной.
Но, расставив руки, лагерная подруга задержала ее с самым радостным, но вместе с тем угрожающим видом:
— Что? Стой! — и грязно выругалась. — Неужели, скажешь, не узнала?
— Не к чему нам и узнавать друг друга, — откровенно ответила Клава, но, увидев, как нахмурилось, зло искривилось у той лицо, как она плохо одета, грязна, нечесана, спросила: — Здорово зажало тебя? — И, сообразив, что надо говорить иначе, добавила: — Потому спрашиваю, что самой бывало туго. Понимаю.
— Хуже некуда. Главное, одна я здесь оказалась, — говорила Дуська, когда они зашли в тихий закоулок за ларьками. — И уехать мне надо отсюда без оглядки, а не на что.
— Что же ты тут делаешь?
— Да ничего. Приехала с одним… Все было как полагается, а вот уже неделя, как он пропал. Не знаю — или спасается где, или его забрали на каком деле. Справляться боюсь; дружков его знала, так тоже куда-то смылись.
— Может, просто бросил тебя?
— Нет, бумаги его все у меня. Не оставил бы. А хозяйка, стерва, видит, что не ладно, вчера выгнала, непрописанные у нее мы жили. Пальто и все у себя оставила. «Иди, говорит, жалуйся»… Знает, что никуда мне нельзя идти. Вот… К сестре бы мне уехать надо, — и назвала город, — жила с ней вместе, у нас и избенка своя. Ты, вот что… как хочешь, — тон у нее уже был не жалобный, глаза неприятно сузились, — а на дорогу мне дай, приеду, переведу. — И вдруг вскинула голову и, взяв цепко Клаву за борт жакета, открылась: — Э, да чего там комедию ломать, видела я, как ты струсила, улизнуть хотела. Давай не разговаривай. К чему тебе, чтобы я здесь была? Замужем, поди, ты, следы все замела, а тут я… Неудобно это для тебя. Понимаешь? А уеду, у тебя останется все как было, без неприятности.
