Вертушка движется над городом, огибая столбы дыма, пока не вылетает за его пределы, и он остаётся позади. Побережье пылает огнём прямо под нами. Несколько минут, полных моего отчаяния и бессильной ярости, — и мы оказываемся над чёрным океаном. Ветер сразу же ощущается отчётливее: он дует вбок, и вертолёт накреняется и трясётся. Мне было бы страшно, но сегодня я ничего не ощущаю. Ничего, кроме желания повернуться и успокоить сестру, которая наверняка чувствует себя жутко паршиво. Скорость то увеличивается, то уменьшается. Небосвод слабо озаряется далёкими и ленивыми вспышками молний, но гроза ушла, и за шумом лопастей грома уже не слышно.
— В сильный ветер полёты обычно отменены, — бурчит пилот.
— Буря почти стихла, — парирует Ньют. — И сегодня не обычный день.
Ответ собеседнику совсем не нравится, но он, сжав губы в тонкую линию, молчит, пока мы летим над океаном. Видимость отвратительная. Иссиня-чёрная вода сливается с линией горизонта, и только высоко подскакивающие волны и белая пена свидетельствует, что мы не кружим над городом, лишённым электричества. В брызгах над водой я не вижу ни судна, ни платформы, ни даже космических лифтов. Мы парим долго, и нас бросает то в одну сторону, то в другую, пока пилот не говорит:
— Нам прислали неверные координаты судна.
— Такого не может быть, — отрезает Оутинс, вглядываясь во мрак. — Они передвинулись дальше от эпицентра урагана, но больше перемещений не было.
— Нам придётся вернуться.
Глубоко в моей душе поднимается собственная буря, но она так сильно подавляется действием препаратов, что я едва не с удивлением отмечаю в себе облегчение и ужас одновременно: если мы вернёмся, то сможем забрать маму. Если мы вернёмся, сестра ещё не скоро окажется у космических лифтов.
— Исключено! — возражает Ньют тоном, не допускающим возражений. — Обратно нельзя. Места, безопаснее Ковчега, сейчас нет на всей планете. У вас приказ, пилот. Выполняйте.
Вдруг нервно поблёскивает молния, и только тогда становится понятно, что мы зависли в плотной туче. В мимолётном тусклом свете на горизонте виднеются очертания башни.
— Платформа! — восклицает телохранитель, и наш вертолёт начинает приближение к заветной цели.
Фара выхватывает из ночной тьмы заветный островок, и мне становится плохо. Я смотрю на это безопасное место, о котором говорил Ньют, и моё сердце сжимается.
Судя по метеоданным на панели управления, ветер очень медленно, но всё-таки утихает. Однако вертолёт трясёт и кидает, а волны в островке света явно находятся в удивительно скверном настроении.
Во мраке судно зачерпывает носом воду. Волны уже лениво, но ещё с завидным упрямством обрушиваются на палубу, и она, накренившись, пытается не поддаться стихии. Судно то и дело погружается в воду, а затем снова всплывает, окружённое пеной, как мифический летучий голландец. И я ловлю себя на мысли, что очередное погружение может оказаться последним.
Повторяю себе, что если Ковчег пережил бурю, то справится и с её вялым своеволием.
Судно скупо освещено: только топовые огни и незначительная подсветка палубы. Мрак скрадывает расстояние, остающееся до посадочной площадки, и нужно контролировать положение вертолёта по приборам. Нас опасно болтает, и мы не можем даже зависнуть над судном, не то, что начать снижение. Но я чувствую нездоровую лёгкость. В крови неуместно мало адреналина. Чёртовы транквилизаторы. Злиться на них или благодарить?
Я ощущаю только удивление, когда пилот говорит:
— При таком раскладе я просто не смогу посадить вертолёт.
* * *
Я вижу девичье лицо с ямочками на щеках, обрамлённое ярко-рыжими волосами. Чёрные глаза и властный разлёт бровей придают строгости, но сейчас девушка улыбается, и я вижу, что один зуб немного заходит на другой, добавляя всей внешности очарования.
«Дэн, помоги! Рэй снова спрятал мои игрушки!..»
Лицо девочки вдруг преображается, и вот я уже вижу перед собой взрослую женщину невероятной — строгой и сдержанной, изысканной красоты. Тёмные волосы отливают медным оттенком. Разлёт бровей такой же властный, а глаза такие же чёрные, как у девочки, только на лице женщины нет и намёка на улыбку — на нём отражается лишь боль, когда она произносит: «Не позволяй ей вставать у него на пути. Она должна жить. И сам не противься его приказам, чтобы он не видел в тебе угрозу. Если он скажет не приближаться к ней, так и поступай. Если скажет забрать к себе, умоляю, сделай и это. Сделай всё, что потребуется. И никогда — слышишь меня? — никогда не признавайся, что ты знаешь правду…».
Я часто моргаю, и вдруг черты лица женщины преображаются настолько, что в какой-то момент я узнаю… Габриэллу…
