Сын семенил рядом, перелезал через ступеньку, иногда покачиваясь, но хватался за перила. Я уже успел открыть квартиру, когда он только вскарабкался на последнюю ступень и тяжело задышал.
– Устал, – оповестил он меня, зайдя в коридор, и плюхнулся на низенькую полку для обуви.
– И что, ботинки я с тебя должен снимать?
Судя по тому, как он забил пятками о светлое старое дерево, точно я. Присев напротив него на корточки, я расстегнул ему по очереди правый и левый ботинки, стянул сперва их, а потом порванные на пятках носки. Босоногий Вадик побежал на кухню.
– Не вздумай сожрать конфету! – крикнул я ему вслед. – Еще и грязными руками! Уши оторву!
Но то ли я не звучал грозно, то ли Вадик совсем не боялся за свои уши, потому что, зайдя на кухню, я сразу увидел валяющийся на полу фантик от дешевой шоколадной конфеты. Выругавшись себе под нос, я выкинул его в мусорку, наскоро вымыл руки средством для мытья посуды и достал глубокую чеплашку.
Суп с самой дешевой лапшой, разварившейся в бульоне, переливался из поварешки в тарелку кашицей и не вызывал желания его съесть. Я засунул тарелку в микроволновку и заставил Вадика все-таки снять уличный свитер и вымыть ручки. Несмотря на июнь, на улице дуло прохладой, и мать заставляла одевать его тепло. Я не разбирался в детских вещах и, кажется, до сих пор с трудом осознавал, что был отцом.
Вадик хлопал ладошками по цветастой клеенке на столе, ожидая тарелку, и, как только дзинькнула микроволновка, я сразу поставил перед ним суп. Он уже ел сам, правда, вся футболка пачкалась в лапше, тертой морковке и постном бульоне.
Раньше его кормила Лала. Нынче Вадик привыкал к самостоятельности.
– Конфету, – он отодвинул тарелку и указал на вазочку со сладким.
– Суп, потом конфета, – я раздраженно придвинул к нему чеплашку. – Доедай.
Он скуксился, готовый разораться через пять секунд. Я досчитал до четырех, а комнату уже огласил недовольный детский вопль.
– Да как же ты мне надоел! – закричал я, подхватив его из-за стола и утаскивая в нашу комнату.
Кроватки не было. Посреди валялся чемодан, который я еще не успел разобрать, приехав только два дня назад. Мы спали на одинарной кровати, на двух подушках. Вадька ютился у стенки. Я, уложив его, уходил на пол и добрую четверть ночи караулил, чтобы тот не свалился.
Уложив его на подушки, я резко задернул шторы, молчаливо объявляя дневной сон. Вадик, видимо напуганный моей решительностью, кричать перестал. Он сам стянул мокрую от супа футболку и забрался под одеяло.
– Спи, – вздохнув, я поцеловал его в лоб. – Давай без сюрпризов.
Вадя спать не хотел. Он смотрел на меня черными Лалиными глазками, хлопал длинными ресницами и продолжал молчаливо вымогать конфету.
– Спи, – требовательно повторил я, начиная заводиться. – После сна получишь чай и сладкое.
Он нехотя отвернулся к стенке, завернувшись в одеяло. Я слышал его тонкие всхлипы еще какое-то время, но потом они стихли, дыхание выровнялось, и я понял, что настали долгожданные мгновения тишины.
Сквозь шторы едва пробивался дневной свет. Достав учебник по биологии, справочный материал для ЕГЭ и тестовые задания, я углубился в тему. Вадик мерно сопел, и я прислушивался к тому, как тревожно он ворочался в кровати. После двух лет нашей совместной жизни с Лалой ему было тяжело привыкнуть к чужому дому, к родному, но в то же время незнакомому обществу бабки и деда. Мы почти не общались с ними, живя особняком, и возвращаться к ним не хотелось, но под давлением обстоятельств пришлось. Я ненавидел эту вынужденность, и если сам мог бы скитаться по вокзалам, общагам и друзьям, то так издеваться над двухлетним Вадиком было кощунством.
«Пустишь? – спросил у матери я, стоя с коляской наперевес в одной руке и ребенком в другой. – Лала ушла… С ключами от квартиры. Только чемодан в подъезде нашел и коляску».
Вадик орал, мать, конечно, пустила, но отец не радовался нашему возвращению, заливая глаза литрами водки после тяжелых рабочих будней.
«А я говорил, – начал он. – Говорил, что повиснет с выблядком на нашей шее. И как еще два рта кормить? Вот как, Юлек?»
Она молчала, я стискивал зубы и кулаки, пока Вадик, стоя на полу, цеплялся за мой свитер и клянчил взять его на руки, без умолку зовя мать. Лалы не было, был только агрессивный дед, недовольная бабка и я – нерадивый отец, еще не получивший аттестат.
«Мы мою комнату займем, – пробормотал я, просяще и умоляюще, ненавидя себя. – Работу найду. Дайте перекантоваться. Пару недель».
Пару недель и разрешили, но с подготовкой к экзаменам я чувствовал, что две недели могут растянуться на пару лет. А с учебой в медицинском – на все шесть: учиться и работать столько, чтобы кормить себя, сына и снимать квартиру у меня бы не получилось. Мне хотелось эгоистично выбрать учебу и вложиться в будущее, но сопящий сверток на кровати вынуждал думать еще и о нем.
