Ольгерд не мог этого выносить, не мог... Пусть лучше сразу... Пусть он сразу убьет в этом юноше все хорошее, что тот чувствовал к нему. Лишь бы не смотреть ему в глаза, лишь бы не видеть... И, подойдя к Гуннару, он притянул его к себе и закрыл рот поцелуем.
- Эй, ты что? – Гуннар опешил. - Ты же... Зачем?
Но Ольгерд был сильнее... Парнишка не мог долго сопротивляться ему...
А Ольгерд... он никогда не брал мужчину в свою постель, только видел один раз... Но как это сделать самому?..
Это было мучительно... Мучительно для них обоих. Гуннар кричал, пытаясь его остановить, и выворачивался из захвата. Ольгерд же пытался сопротивляться и самому себе, одурманенному питьем, и рабскому подчинению клятве. Он заламывал руки Гуннара, срывал с него одежду и уже понимал, что все равно ничего не сможет сделать.
Просто не сможет. Возбуждение, сводившее с ума, выворачивало наизнанку, заставляло в приступе безумной похоти взять это податливое тело. Но взять его и получить от всего этого удовольствие он не мог, просто физически не мог удовлетвориться горем и слезами... От безумного желания разрядки и столь же безумного нежелания её получения таким путём сводило мышцы, и тогда он оттолкнул от себя Гуннара... Оттолкнул и выбежал из спальни...
Не хочу! Не хочу!! Не буду!!! Раз нельзя убить себя оружием... Ноги сами несли его на башню знакомым путем. Раньше они с отцом часто засиживались на ней ночью, рассматривая в телескоп звезды... Отец! Тело скрутило болью, и он упал, беззвучно воя, на ступени башни. Но любовный напиток все еще бродил ядом в крови, притупляя даже боль от неисполненного приказа... Ольгерд встал... Осталось совсем чуть-чуть и, разбившись о плиты двора, он наконец-то обретет свободу и покой.
Ступень, еще одна... Выход на башню был закрыт на большой висячий замок... Все... На стену замка его никто не пустит, а окна низко... Ольгерд сполз по двери вниз. Душа захлебывалась звериным воем... которому было слишком мало места в грудной клетке... Он рвался наружу... Рвался... И вылился в отчаянный нечеловеческий крик боли...
Ненавижу!!! ОН – забрал все... даже душу... посадив ее в оковы магической клетки... Теперь не вырваться... Но сдаться – значит предать самого себя, покориться не телом - душой... Ненавижу!!! Осталась одна Ненависть... но и ее не выпустить на свободу... Любое сопротивление - боль, забирающая все, даже сознание. Но Ненависть смыла с души холодное безразличие, разбила ледяной панцирь...
- Ненавижу!.. – прохрипел Ольгерд, отдышавшись и вновь обретая голос... – Я больше не встану перед тобой на колени! Я буду жить... чтобы убить тебя!!! Еще не знаю, как, но...
Клятва, словно притаившаяся змея, ударила в сердце, огнем выжигая все в груди... Казалось, что с костей поползли ошмётки плоти...
Сознание, не выдержав, отключилось... И это забвение было спасительным для измученного, отравленного тела...
Гуннар слышал, как за Ольгердом захлопнулась дверь, теперь он один. Его всего трясло от страха и унижения, и в мозгу билось только одно желание – спрятаться... Спрятаться, пока он не вернулся. Гуннар не понимал, что произошло. Почему его друг, в которого он так верил, в секунду превратился в жестокое чудовище... И хоть бы слово сказал... За что? Почему он изменился до неузнаваемости? А вдруг он вернется? Гуннара впервые в жизни обдало волной ужаса при воспоминании об Ольгерде.
Но ни сил, ни смелости не хватило собрать разбросанную по всей комнате одежду, и он, словно загнанный, уже ничего не соображающий зверек, завернувшись в одеяло, вышел на балкон и забился в самый дальний его угол.
- Что-то он орать перестал... Что будем королю докладывать?
Два человека стояли прямо под балконом.
- Видать, сознание потерял, но ничего, и так оттрахают. Ольгерд его до утра будет употреблять: под действием того снадобья, что взял у меня король и влил в него, много не порассуждаешь... Да еще тройную дозу... Мозги точно съедут... Может и до смерти заездить... Да и против клятвы Полного Подчинения не пойдешь.
- Зачем король это делает с ним? Ну, почему он его беременную жену убил, я понял – из-за проклятия, но потом-то? Он ведь как два дня в подвале провел, так с тех пор язык у него и отнялся... а из подвала потом трупы выносили...
- Много ты видишь... Ты хоть язык-то свой не распускай, а то Харальд и тебя со всеми сторонниками своего отца на тот свет отправит... Так что молчи, придурок, целее будешь. Вот не будь ты мне братом - придушил бы давно...
- Ну, все же... Ты же знаешь... Ты ведь у Харальда секретарем... Ведь неспроста же он злобствует? Я даже слышал, как он орал, что всю семью Ингаров казнит, а сестер в бордель отправит, если Ольгерд мальчишку не изнасилует...
- Слышит он все... слышит... А дело в том, что завещание старый король оставил в пользу Ольгерда, ему после смерти предстояло стать королем, а не Харальду, и герцог Рэнф должен был быть регентом по достижению двадцати одного года Ольгерда...
- Иди ты... Не может быть...
