Сначала – её стон. Негромкий, но глубокий. Как гул в пещере.
Потом – его. С хрипом, с рваным дыханием, с интонацией «я больше не могу сдерживать».
И вместе – тихая, но цельная симфония. Без слов. Без музыки. Только звук двух тел, двух горящих в темноте людей, у которых вдруг получилось всё, несмотря на всё.
Когда всё закончилось, они не разъединились. Не вскочили. Не сказали глупостей. Просто остались лежать. Нагие. Потные. Молчаливые.
Валентина чувствовала, как в её груди пульсирует нечто новое. Не страсть. Не возбуждение. А чувство, что теперь она не одна. Что это было не ошибкой. Что, возможно, это было правильно.
Павел гладил её по спине. Тихо. Равномерно. Она положила голову на его грудь. И прошептала:
– Спасибо, что не испугался.
Он только выдохнул. А потом:
– Ты – настоящая.
И в этой тишине, среди бинтов, аптечек и забытых градусников, они оба вдруг стали больше, чем были.
Когда дверь кабинета открылась, и Павел Игоревич с Валентиной снова вошли в класс, можно было подумать, что за ней гремел ураган. В реальности – ураган гремел внутри всех, кто сидел в этой комнате, просто пока в молчаливом виде.
Воздух уплотнился.
Алла Николаевна приподняла бровь до такой высоты, что ею можно было мерить давление. Мужчина с портфелем уронил ручку, потом поднял её, потом снова уронил. Женщина у двери схватилась за жемчужное ожерелье и начала теребить его, как будто хотела вызвать дух умершей скромности.
Павел вёл себя как человек, который решил проигнорировать атомную бомбу в ящике стола. Валентина шла за ним чуть сзади, как кошка после ванны: помятая, внутренняя, полуфилософская.
Она снова села на своё место. Стул скрипнул с особым звучанием – не потому, что под Валентиной оказался тяжёлый груз, а потому что на нём теперь сидело существо, пережившее внеплановую любовную симфонию в санитарных условиях и пытавшееся выглядеть, как будто просто пришло узнать об оценках сестры.
Собрание продолжилось, но уже не могло быть прежним.
Где—то сзади зашуршали реплики. Сначала как кашель. Потом как хихиканье. А потом – как тайный чат школьников, только взрослый и с ипотекой.
– Ты видел? – прошептала женщина в чёрной водолазке с объёмной прической. – Они шли, как будто только что сдали ЕГЭ по биологии. Практикой.
– Я не видела, я почувствовала, – ответила ей соседка, прикусывая губу. – Он шёл, как человек, который наконец понял, зачем он работает в школе.
– А она! – Алла Николаевна наклонилась вперёд, заговорщически прищурилась. – Посмотри на уши. Красные. И не от стыда – от нагрузки.
– Может, у неё инсульт? – робко предположил мужчина с портфелем.
– У неё был секс, – почти торжественно произнесла женщина в очках, – и я бы поставила на двойной.
– Ну, если судить по интонации и легкой шаткости походки, – вставила Кляпа с оттенком пошлой гордости, – то там была не просто двойная, а полноценная контрольная с допуском к ЕГЭ. С формулой трения и практикой на горизонтальной поверхности.
– В медкабинете? – уточнила сидящая у двери.
– А что, там же кровать. Клеёнка. Атмосфера доверия. И градусник.
– Ну и что? – тут вмешалась Кляпа в голове у Валентины с голосом, полным гнусного восторга. – Это же идеальные декорации для фильма «Дорогой, я измерила температуру ртом». Кстати, там ещё осталась резинка от перчатки. Можно было бы снять продолжение: «А теперь дыхни, доктор».
– Как вы думаете, он с ней вот… ну… по—настоящему? – прошептала молоденькая мамочка с ободком.
– Конечно по—настоящему, – съехидничала Кляпа в голове у Валентины. – Я же не ксерокс, чтобы репетировать на черновиках. Мы там такую методическую про страсть написали, что теперь в этом кабинете даже градусники с перегревом.
– Он с ней так, что теперь эта школа станет святым местом, – отозвалась Алла Николаевна. – Я завтра приведу мужа на экскурсию.
– Он раньше такой не был, – вмешалась ещё одна. – А сейчас у него лицо как у человека, который наконец знает, куда вставлять отчёт об успеваемости.
– Да это не лицо. Это ореол. Он сейчас святой покровитель уставших женщин.
– А она! – продолжала Алла, – раньше сидела как камень. А теперь… посмотрите на позу. Это поза удовлетворённой нефритовой богини. Прямая спина. Ровный затылок. Губы… будто только что закончили жаловаться.
– И заметьте: не краснеет.
– Конечно не краснеет, – усмехнулась Кляпа в голове у Валентины. – После такого оргазма в антисептических условиях любая кожа становится стерильной от стыда.
– Краснеть поздно, – прошептала женщина в леопардовой кофте. – Это надо было делать в коридоре, когда штаны сползали.
– Вы что, подслушивали?! – ужаснулась молодая мама.
– Я живу фантазией, – парировала леопардовая. – И что, если я теперь боюсь врача школьной медпомощи?
Павел Игоревич тем временем продолжал рассказывать про участие в конкурсе «Чистый класс». Но каждый его жест теперь воспринимался иначе. Он говорил: «организуем уборку», а в головах присутствующих это звучало как «я только что прошёл через эмоциональную клизму, но теперь знаю, где осталась пыль».
