Разведя колени, она легла на стол – неуклюже, осторожно, будто боялась сломать не только себя, но и всё окружающее это место безумия.
Стол жалобно заскрипел под её весом, коробки в углу сдержанно зашуршали, как зрители, неловко шевелящиеся на слишком старых креслах.
Славик, обессиленный и перепуганный, подошёл к ней, как заключённый, идущий к виселице. Его глаза метались в поисках спасения, но его не было – ни в подсобке, ни за её облупленными стенами. Он медленно, словно через густую патоку, наклонился над Валей и, подавленный безысходностью момента, вошёл в неё.
Движение было таким обречённым и натужным, будто их тела соединялись не по зову страсти, а по приговору какого—то безжалостного офисного кодекса, написанного сумасшедшими бухгалтерскими богами.
Валя крыла глаза, чувствуя, как чужое тело вторгается в её мир без приглашения, без права на отказ, без капли милосердия. Внутри неё всё сжалось в тугой узел – узел боли, стыда, бессильного гнева.
Но кошмар был ещё не окончен.
Люся, насвистывая себе под нос какую—то бодрую мелодию, ловко задрала юбку повыше, и с деловым видом уселась прямо на лицо Вали, словно садилась на старый стул на своём бухгалтерском месте.
– Ты думала, Славик будет один отдуваться? – довольно пробормотала она, устраиваясь поудобнее, как хозяйка на диване после долгого рабочего дня.
Мир Валентины погрузился в серую, удушающую вонь офисной несправедливости, абсурда и окончательной потери контроля над собственным существованием.
И где—то в глубине сознания, за чередой судорожных движений, скрипов, стохастических вздохов и пахнущей тряпками духоты, затрепетала мысль: так вот оно какое – корпоративное единение.
Славик, тяжело дыша и пыхтя, как старенький чайник на издыхании, начал двигаться внутри Вали. Его движения были такими неуклюжими и отчаянными, что подсобка, казалось, вздрагивала вместе с ним. Каждое его неловкое толчковатое движение отдавалось в скрипе столешницы, в дребезжащих папках, в меланхоличном треске пластиковой папки, распластавшейся на полу у стеллажа.
Тело его ходило ходуном, как плохо собранная мебель, натужно, со скрипом, с отчаянным стуком сердца, которое, казалось, вот—вот выскочит из груди и ускачет прочь от этого абсурда.
Валя, лежа под ним, чувствовала всё – каждый влажный вздох Славика, каждую судорожную попытку поймать ритм, каждую каплю липкого отчаяния, стекая по телу вместе с потом. Она лежала, как выброшенная на берег рыба, распластанная, пустая, забытая. Платье задралось выше талии, холодный стол под спиной впивался в лопатки, и каждый новый толчок ощущался не как прикосновение жизни, а как беззвучный укол в сердце.
Она ощущала, как неприятный вкус и липкая влажность от тела Люси разливаются по её губам и заполняют нос отвратительным, тяжёлым ароматом несвежей кожи и прелых тканей. Каждое движение сверху приносило с собой новые волны мерзкого, солоновато—тухлого привкуса, от которого хотелось съёжиться и исчезнуть. Внутри неё всё сжалось в тугой узел – узел бессильного унижения, отвращения и серой, вязкой усталости, которая растекалась по венам, забивая дыхание и мысли.
Где—то в сознании Кляпа захохотала, смачно причмокивая: "Ну что, Валюша, добро пожаловать в настоящий офисный тимбилдинг! Тут тебе и работа с документами, и личностный рост в прямом смысле слова! Аромат корпоративной солидарности в носу, вкус дружбы на губах, полный соцпакет унижения! Ещё бы табель времени заполнить, да чай с печеньками в перерыве устроить!"
Тем временем Люся, сидя на лице Вали, устроилась с полным, ничем не стеснённым комфортом. Она сидела, повернувшись спиной к Славику, при этом медленно, лениво покачиваясь, словно наслаждалась поездкой на древнем, но верном аттракционе.
Её юбка, задранная до самого пояса, обнажала всё, что только можно было обнажить без малейшего стеснения. Люся двигалась вразвалку, короткими, самодовольными толчками, словно оседлала не человека, а кресло с массажной функцией, и теперь неспешно настраивала режим вибрации.
Славик, не видя её лица, только чувствовал через дрожащую Валю, как она ездит по нему. И в этом неуклюжем тройственном соединении он ощущал только одно: из всех троих действительно хорошо было только Люсе.
Только Люся постанывала с чувством, наполняя подсобку сытыми, полувизгливыми стонами, в которых слышалась не страсть, а удовлетворение человека, наконец добившегося премии за десятилетие работы без отпусков. Её дыхание было влажным, ленивым, в нём не было огня, только самодовольное тепло.
Кляпа, развалившись где—то в мозгу Вали с видом заядлого болельщика, не удержалась и захохотала: "Ох, Валюша, вот это корпоративная премия – в натуральном выражении! Смотри, как бухгалтерия принимает годовой отчёт: на лицо все плюсы, на балансе одни выгоды! Ещё бы резолюцию на лоб поставить – "Оплачено натурой" – и премию в размере трёх стонов выдать за переработку!"
