Где—то на фоне в её голове Кляпа восторженно улюлюкала, хлопала в ладоши, подзуживая: "Давай, Валюша, давай! Оближи ему язык так, чтобы он сам просил у тебя инструкцию по эксплуатации своей трясущейся душонки! Нам таких рекордов ещё в Зале Срамоты не хватало!".
На этом месте Валя, всё ещё целуя Славика, поймала себя на мысли, что если кто—то сейчас заглянет в подсобку, увидит эту картину: втиснутые между коробками, с перекошенными от неожиданности лицами, с нелепыми движениями, с топорщащимися в стороны руками, с ногой Славика, застрявшей в ведре, и с их нелепыми попытками сохранить равновесие, – этот кто—то вполне мог бы подумать, что это не жизнь, а дешевая комедия, репетируемая пьяными актёрами за пятнадцать минут до премьеры.
Целуя Славика с тем неуклюжим пылом, который уже давно стал для неё новой реальностью, Валя почувствовала, как всё вокруг исчезает, сужаясь до шороха их дыхания, до скрипа подрагивающих стеллажей и звона натянутых нервов. Мир сузился до жалобного шороха их одежды, до тяжёлых вдохов, словно воздух в подсобке внезапно сгустился и стал липким, пахнущим пылью и старыми тряпками.
Она, не прекращая поцелуя, ухватилась за пряжку ремня, дрожащими пальцами шаря вслепую, словно на ощупь прокладывая дорогу к спасению от всего происходящего. Брюки Славика, расстёгнутые наспех и с трудом, неловко сползли вниз, вызвав у него сдавленный вздох, полный испуга и чего—то почти комического – как будто он сам не верил, что оказался участником такого бурного абсурда.
Валя медленно опустилась на колени, колени жалобно хрустнули о грязный кафель, но она не обратила внимания. Подсобка встретила её новое положение волной запахов: бумажной пыли, влажной тряпки и чего—то неопределённого, давно застрявшего в углах старых коробок. Свет лампочки мигал над ней, как старенький глазок наблюдателя, который только и ждал, чтобы донести обо всём начальству.
Славик стоял перед ней, застыл, будто школьник на линейке, только вместо гимна ему предстояло пережить что—то совершенно иное. Он тяжело дышал, спина его была напряжена, руки безвольно повисли вдоль тела, а глаза метались, словно он искал на потолке ответы на вопросы, которых стеснялся задать вслух.
Валя, не теряя времени, ловко стянула с него трусы – обычные, светло—серые, слегка растянутые, с неуклюжей синей полоской по краям, словно ещё одно напоминание о простоте и неловкости их обладателя. Сняв их, она мельком взглянула вверх и заметила, что мужское достоинство Славика пока выглядело растерянным и неготовым к великим свершениям. Без тени колебаний её губы решительно приняли его, как принимают робкого гостя в суматошный праздник, с тем упрямым теплом, в котором было больше заботы и решимости, чем страсти.
Валя, не глядя наверх, сосредоточенно взялась за дело. Она действовала машинально, как человек, выполняющий сложную работу, требующую всей его концентрации. Её голова медленно двигалась вперёд и назад, движения были упорными, целеустремлёнными, словно она старалась дотянуться до какого—то важного рубежа, невидимого постороннему глазу.
Из—за старания и концентрации её губы, напротив, наполнились тёплой, щедрой слюной, отчего каждый её жест сопровождался влажными, слабо чавкающими звуками, которые эхом отдавались в узком помещении, заставляя Славика вздрагивать при каждом новом движении. Звуки эти были какими—то смущающе интимными, неловкими и безобразно искренними – словно подсобка сама шептала, хихикала и подзуживала, подбивая их на всё большее безумие.
Славик, с трудом удерживаясь на ногах, сжал пальцами край ближайшего стеллажа, его дыхание стало рваным, прерывистым, как у человека, которому одновременно страшно и невыносимо приятно. В голове у него, вероятно, бушевал ураган паники и восторга, смешанный с непреодолимой растерянностью.
А Валя трудолюбиво продолжала. Всё внутри неё будто сжалось в одно упрямое желание довести начатое до конца, не думая, не анализируя, а просто выполняя свою странную, абсурдную задачу. Её щёки вспыхнули жаром, но она не позволила себе остановиться ни на мгновение. Она делала это не потому, что хотела чего—то личного, нет – за каждым её движением стоял страх, отчаяние, странное упорство человека, который забыл, как выглядят другие пути.
Голова её двигалась плавно, ритмично, послушная внутреннему ритму, который задавал сам их неловкий, мокрый, шорохом напоённый контакт. Валя слышала, как Славик тихо охает, как его дыхание путается с её собственным, как в этой убогой, грязной подсобке на краю вселенной рождается нечто такое странное, жалкое и прекрасное одновременно, что от него хотелось то смеяться, то плакать.
Где—то в глубинах сознания Кляпа довольно урчала, как сытая кошка на солнышке, не торопясь вмешиваться – она лишь подбадривала ленивыми мыслями, полными пошлого веселья, но уже без прежней спешки, наслаждаясь зрелищем происходящего с вальяжным удовольствием гурмана.
