Павел чуть отстранился, чтобы увидеть её лицо. Его глаза были тёплыми, глубокими, в них не было ни тени насмешки, ни малейшего сомнения. Он медленно, серьёзно кивнул, словно утверждая неоспоримую истину о круглом солнце и мокром дожде:
– Да, Валюша. У нас будет ребёнок. Причём… – он улыбнулся своей самой лукавой, почти мальчишеской улыбкой, – наполовину межгалактический.
Павел сделал паузу, погладил её по волосам так ласково, как будто гладил карту далёких звёздных систем, и добавил с той самой ноткой юмора, без которой, казалось, ему уже было трудно существовать:
– Надеюсь, в школу его всё—таки возьмут. Хотя придётся в графе "национальность" вписывать что—то типа «экспериментальный случай».
Он произнёс это так серьёзно, что Валентина невольно хихикнула. Сначала чуть—чуть, как запертая птичка в клетке собственного шока, а потом громче, заразительнее, пока не почувствовала, как её трясёт от смеха, безумного, освобождающего, как после многолетнего заточения.
Она смеялась, прижимаясь к нему щекой, чувствуя, как уходит из неё вся тяжесть, все страхи, все безнадёжные попытки жить «правильно». Этот смех был чистым, как первый вдох после долгого погружения. Он разрывал на куски страх перед завтрашним днём, перед собой, перед своим телом, перед всей этой головоломкой под названием жизнь.
Павел, обняв её крепче, с какой—то тихой благодарностью в каждом движении, смеялся вместе с ней, тихо, хрипло, ощущая, как этот странный мир, полный безумия, наконец—то принимает их такими, какие они есть: сломанными, смешными, упрямыми и безмерно живыми.
Где—то далеко, в коридоре, всё ещё раздавался счастливый визг Кляпы, перемежающийся хлопаньем дверей и радостными воплями каких—то несчастных мужчин, пойманных в её поле притяжения.
Но здесь, в этой прокуренной комнате с облупленными стенами и провисшей люстрой, в этом небольшом тёплом коконе, который они вдвоём построили из своих объятий, смех был единственным звуком, который имел значение.
И Валентина, впервые за долгие, бесконечные месяцы, почувствовала, что бояться больше нечего. Мир окончательно сошёл с ума – и это, черт возьми, было прекрасно.
