Всё происходящее больше не вызывало в ней паники: только смутное, щекочущее возбуждение, как будто она тайком подсмотрела за генеральной репетицией межгалактического цирка. И где—то в глубине души Валентина уже готовилась покупать билет на первый ряд, чтобы не пропустить ни секунды этого феерического кошмара.
Кляпа, ещё пару раз хлопнув себя по роскошным бёдрам и окончательно утвердившись в мысли, что этот новый «аппарат» заслуживает вселенского турне, гордо расправила плечи, выпятила грудь вперёд с таким азартом, будто собиралась маршировать на параде на Красной площади, и, не оборачиваясь, устремилась к выходу.
Её походка напоминала одновременно марширующего капитана и манекенщицу на показе мод для сумасшедших. Волны радости и самодовольства шли от неё такой плотной волной, что старая дверь, через которую она прошла, жалобно скрипнула, словно пыталась выразить свои эмоции, но не нашла нужных слов.
Валентина и Павел остались стоять в комнате, словно два персонажа из мультика, которым только что выдали повестку на обязательную службу в армии цирковых уродов. Оба молчали, переглядываясь с видом людей, которые случайно купили билеты на фестиваль сатаны и теперь вяло раздумывают, не пора ли сделать вид, что ошиблись адресом.
Из коридора донёсся весёлый гомон шагов и задорный, звенящий голос Кляпы, наполненный такой энергией, что даже обшарпанные стены санатория, казалось, начали вибрировать от избытка веселья:
– Ну что, красавчик! Идём, проверим мой новый агрегат в деле? Мне срочно надо тест—драйв устроить, а ты подходишь идеально: широкий лоб, узкие бёдра, минимум мозга – всё, как по стандарту!
Валентина, услышав это, так густо покраснела, что любой нормальный градусник, сунь его ей под мышку, мигом показал бы «вулкан». Её щеки горели так, что можно было бы заваривать чай на расстоянии вытянутой руки.
Павел, который выглядел так, будто ему только что выдали в руки свёрток с неизвестным радиоактивным содержимым, молча уставился на выбитую табличку с номером комнаты, будто надеясь, что она придумает, что им делать дальше.
Валентина, с трудом сглотнув, повернулась к нему и, неловко теребя край ночной рубашки, шёпотом, полным не столько страха, сколько отчаянной надежды на лучшее, выдохнула:
– Надеюсь… она хоть не сломает беднягу…
Голос её дрожал, словно тонкая паутинка на ветру, и Павел, несмотря на всю абсурдность происходящего, едва удержался от того, чтобы не прыснуть в голос.
За стеной тем временем раздавался заливистый смех Кляпы, перемешанный с куда более испуганными и прерывистыми смешками какого—то местного жителя, явно не готового к такому стремительному повороту в своей унылой санаторной жизни.
Валентина обречённо вздохнула, понимая, что этот день официально побил все её личные рекорды по уровню шизофрении и веселья на квадратный метр.
Павел стоял рядом, словно внезапно прозревший корабельный кочегар, которого неожиданно назначили капитаном. Его лицо, только что сиявшее от пережитого балагана, постепенно смягчилось, вытянулось в ту самую сосредоточенность, которая появляется у людей, готовых признаться в чём—то действительно важном.
Он медленно протянул руку, легко, почти нерешительно, словно боялся спугнуть последнюю нормальную молекулу в этом разгромленном до основания мире. Валентина стояла перед ним, ещё не до конца веря, что вся эта галлюцинация не кончилась холодным душем или уколом в заднице.
Павел, осторожно, словно прикасается к редкому цветку, обнял её за плечи. Его ладони были тёплыми, уверенными и одновременно такими нежными, что Валя, не сдержавшись, прильнула к нему, как утопающий к спасательному кругу, не задаваясь вопросом, куда этот круг вообще плывёт.
Он медленно склонился к её уху и, стараясь, чтобы каждое слово прозвучало особенно чётко, выдохнул с такой тихой искренностью, что даже потрескавшаяся штукатурка на стенах затаила дыхание:
– Несмотря на всю эту инопланетную чепуху… я… я тебя люблю, Валя. По—настоящему. По—земному. Как обычный идиот, который однажды встретил свою катастрофу… и понял, что без неё жить не может.
Слова опускались на неё, как пушистый плед, пахнущий нестерпимой нежностью и каким—то острым, щемящим счастьем. Валентина почувствовала, как её колени предательски подламываются, как внутри что—то горячее, несуразное и абсолютно беззащитное расползается по груди, заполняя пустоты, оставленные годами одиночества и страха.
Она обняла его в ответ, крепко, как ребёнок обнимает забытого плюшевого мишку после долгих ночных кошмаров. И, уткнувшись носом в его плечо, выдохнула то, что сжигало её изнутри с момента, когда вся эта история приняла такой фантастический оборот:
– То есть… теперь у нас будет ребёнок?
Её голос был тихим, хрупким, как первый весенний лёд на луже. Она сама не знала, боится ли этого больше или уже нет. Вопрос завис в воздухе, натянутый, как канат над пропастью, в которой кишели тысячи сомнений, страхов и абсурдных фантазий.
