Гриня не ответил. Не мог. Кляп всё ещё оставался у него во рту, скомканный, чуть перекошенный, как воспоминание о собственной несмелости. Его губы были приоткрыты, дыхание неровное и шумное, словно каждая попытка вдоха требовала отдельного согласия. Зато во всём остальном – в теле, в плечах, в том, как он сидел, слегка завалившись на локти – чувствовалась предельная внимательность. Он будто ждал команды, которой не знал. И страшился, что она уже прозвучала.
Кляпа опустилась на колени. Не рывком, не как киношная героиня, а медленно, с точной пластикой, как будто этот момент она репетировала перед зеркалом не меньше года. На лице не было улыбки. Только сосредоточенность. Взгляд её был направлен чуть вверх – как у врача, перед тем как задать самый важный вопрос.
Валя внутри ощутила, как тянется шея. Движение оказалось чужим – будто её затылок кто—то настраивал, как антенну. Губы тронулись, влажные, чуть приоткрытые, как перед ответом, который может изменить ход экзамена. Из горла вырвался тихий выдох, тягучий, с хрипотцой, и Гриня дёрнулся, будто его коснулась тень.
Кляпа приблизилась к нему вплотную. Дышала медленно, ровно, но каждый вдох был ощутимым – как будто она вдыхала прямо в его грудную клетку. В воздухе стояло напряжение, которое нельзя было тронуть – оно жило само, как лампочка, мерцающая на грани перегорания. Она склонилась ещё ближе, и движение её головы было столь преднамеренным и медленным, что у Грини закружилась голова. Он почувствовал, как её губы обвивают его достоинство – бережно, но с тем намерением, в котором не оставалось места случайности. То, что она взяла в рот, подсказывало: это была награда, от которой невозможно отказаться.
Рот Вали – её рот – был влажным, податливым, живущим отдельной жизнью. Он двигался точно, аккуратно, как будто знал, где остановиться, а где задержаться чуть дольше. Губы касались его кожи, как будто слушали, не пробежит ли по ней ток. И пробегал. Гриня дышал неровно. Каждое движение рта казалось ему звуком. Хлюпающий, мягкий, чуть липкий – этот звук слипался с его дыханием, будто слюна с электричеством.
Он не смотрел – не мог. Закрыл глаза. Голова его откинулась назад. Шея дрожала. Лопатки подрагивали, словно тело пыталось спрятаться в себя. И всё же он оставался на месте. Потому что в этих звуках, в этом ритме, в этой влажной пластике было что—то такое, от чего не убегают. Даже если страшно. Даже если стыдно.
Валя внутри молчала. Не потому что хотела, а потому что не могла. Весь центр управления, весь голос, всё дыхание – принадлежало Кляпе. И Кляпа не торопилась.
Она не спешила. Каждый её жест был продуман, как пассаж в медленной музыкальной фразе, где всё зависит не от количества нот, а от паузы между ними. Губы двигались уверенно, с такой внимательной пластикой, будто она изучала карту чужого тела языком навигации. Иногда задерживалась. Иногда едва касалась. Иногда делала короткое движение, а потом обрывала его – как будто дразнила самого воздух.
Гриня держался из последних сил. Его руки были связаны, но мышцы напрягались, словно он всё равно пытался ухватиться за хоть что—то – за воздух, за звук, за себя. Он будто всем телом вжимался в подушку, как в единственное, что оставалось неподвижным в этом сдвинувшемся мире. Лоб блестел, дыхание сбилось, а в горле будто застряло что—то между стоном и попыткой сформулировать благодарность. Только губы Вали, влажные, тёплые, уверенные, всё продолжали работу – не ритмично, не сдавленно, а словно проверяя чувствительность каждой точки. Там, где касание звучало – она задерживалась. Там, где кожа дрожала – усиливала нажим дыхания.
Слюна текла щедро, и хлюпающие звуки, от которых у любого другого была бы неловкость, здесь становились частью ритуала. Гриня чувствовал, что сходит с ума от этого звука. От влажной уверенности, от того, как Кляпа использовала рот Валентины – не как часть тела, а как инструмент власти, контроля, наслаждения и подавления. Он не смотрел вниз – не смел. Но чувствовал всё. Каждый миллиметр.
И в какой—то момент это нарастило темп. Незаметно. Её движения стали чуть быстрее, чуть глубже. Гриня понял, что приближается к черте – не из—за физики, а из—за психики. В этом было что—то опасное. Он начал дышать чаще, неровно. Пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Голова откинулась. Лицо стало влажным, щеки вспыхнули. Где—то глубоко внутри него зародилось чувство, которое быстро превращалось в точку невозврата.
Он хотел предупредить. Сказать. Выдохнуть хоть что—то – «я» или «сейчас» или «постой». Но язык не слушался. Мысли путались. Всё было на грани.
И вот в самый пик, когда в теле началась дрожь, Кляпа сделала резкое движение назад.
Момент оборвался. Движение, дыхание, звук – всё прекратилось, будто кто—то нажал на паузу внутри самой комнаты.
