Тишина разорвала пространство между ними, как ржавый нож по тонкой простыне. Губы Валентины были влажны, дыхание ровное. Она вытерла уголок рта тыльной стороной ладони и посмотрела ему в глаза. Медленно. С тем же выражением, как у женщины, которая знает: награда была, но только за послушание – а теперь проверка на выносливость.
Кляпа посмотрела на него сверху вниз – долго, изучающе, будто решала, заслужил ли он продолжения. В этом взгляде не было страсти, не было нежности – только деловое, почти инженерное понимание: перед ней – механизм, на который сейчас будет приложено нужное давление.
Молча встав, она медленно стянула с себя платье. Чёрный трикотаж скользила по телу, как вода по стеклу, собираясь в мягкие складки у её ног. Она наклонилась, выпрямилась, и осталась стоять в белье – чёрном, матовом, с тонкими бретелями и гладкой чашечкой лифчика, который казался почти официальной формой для соблазнения. Лифчик плотно облегал грудь, подчёркивая форму и подчёркивая податливость. Трусики были высокие, с узкой полоской кружева по талии, как будто между строгостью и капризом. Ткань полупрозрачная, с намёком на секрет, который не скрыт, но ещё не отдан.
Её движения оставались точными, без пафоса. Лифчик был снят одной рукой – медленно, без колебаний. Он упал на пол, как знак того, что защита не требуется. Трусики она стянула также неспешно, чуть согнув колени, не отводя взгляда от Грини, и это было не игрой, а демонстрацией власти, в которой откровенность – не слабость, а выбор. Оставшись полностью обнажённой, она шагнула вперёд – так, будто не тело её приблизилось, а намерение. И села на него.
Она протянула руку к его лицу и аккуратно, почти бережно, вытащила кляп изо рта. Галстук с ёлками извивался, как мёртвая змея. Она не отбросила его – просто положила рядом, как трофей. Влажные губы Грини дрожали, подбородок покрывался испариной. Он глубоко вдохнул – с шумом, с облегчением, будто вернулся из—под воды, но не был уверен, что хочет оставаться на поверхности.
Кляпа не говорила ни слова. Просто встала. Нет, поднялась. С той самой осанкой, в которой угадывается не только дисциплина, но и намерение. Плечи отведены, спина ровная, дыхание спокойное, как у хищницы, которой больше не нужно ничего объяснять.
Она поставила ногу на диван и плавно шагнула через него, оказываясь над Гриней, как женщина, которая не ищет равных. Движения её были точными, будто выверенными до сантиметра. Она опустилась, касаясь его лица – внутренней стороной бёдер, с тем самым прикосновением, которое не нуждается в пояснениях. Ни одно слово не произносилось, но каждое движение звучало яснее любой команды – как будто тела говорили на языке, для которого не нужны были гласные.
Гриня застыл. Глаза его были открыты, но он не смотрел – взгляд расфокусирован, дыхание прерывистое. Лицо его приняло её, как принимает ветер парус – с лёгким колебанием, с отдачей.
Кляпа начала двигаться. Медленно. Плавно. Так, как двигается женщина, когда знает, что её чувствуют не глазами. Каждый сдвиг её бёдер был не резким, но наполненным. Она не скользила – она вживалась. Глубже. Точнее. Каждый контакт был, как удар плоти о воздух – тихий, тягучий, ощутимый.
Валя внутри молчала. Она не сопротивлялась – не могла. Казалось, даже её мысли теперь двигались в ритме этих движений. Она чувствовала, как тело то выгибается, то мягко оседает, и где—то на границе контроля пульсирует не страх, а ожидание. Всё внутри было на пределе.
Гриня дышал шумно. Он не пытался ни сказать, ни сделать ничего. Его губы двигались, но не говорили. И Кляпа слышала эти движения. От них становилось жарко. Они не были словами – были ответом.
С каждым новым качком тело Вали откликалось – не резко, не театрально, но всё явственнее. Дыхание становилось громче. Мышцы – напряжённее. Всё происходящее превращалось в странный танец, в котором звуки были приглушены, но ритм чувствовался кожей. И среди этого безмолвного ритма, в который вписались движения, дыхание и взгляд, зазвучал голос Кляпы – низкий, хрипловатый, с той самой пошлостью, которая в её устах становилась инструментом тонкой власти. Она приговаривала что—то на грани игры и откровения, что—то, от чего у Грини перекатывались мурашки по спине, хотя слов он не различал – слышал только интонацию. Слова тянулись с хищной насмешкой: "Вот так, мой сладкий школьный герой…", "Дыши. А я поработаю…", "Ты заслужил – а теперь молчи и принимай…". Эти фразы будто не имели адресата, но под их весом тело Грини подрагивало, а дыхание сбивалось сильнее, чем от любого прикосновения.
В какой—то момент Кляпа запрокинула голову. Губы приоткрылись. Грудь вздымалась. Бёдра ускорились – чуть, не навязчиво, но так, что стало ясно: она приближается. Она не играла. Она не командовала. Она двигалась туда, куда ведёт природа, когда в руках – не страсть, а власть.
