В ушах звенело. Не от громкости, а от пустоты. Всё внутри было как тишина в плохом отеле – некомфортная, густая, но твоя. В голове не было мыслей. Только один мерзкий, липкий фрагмент: «Теперь он точно запомнит меня. Только не как женщину. Как катастрофу. Как вселенский БДСМ—катаклизм, спущенный в его квартиру в форме девушки с дипломом и срывом».
Она шла. Каблук стучал по лестнице вразнобой. Пальто сползало. Платье перекрутилось. Трусики где—то застряли, возможно, в сумке. Возможно, на полу под диваном. Вернуться и забрать их? Никогда.
На улице её обдало ветром. Лицо горело. Шея – как от солнечного ожога. И всё тело зудело, как будто в него встроили память, которую невозможно стереть.
– Если бы школа закончилась так же, – выдохнула она себе под нос, – я бы точно получила золотую медаль. По моральной деградации.
Она замерла. В груди что—то хрустнуло, как если бы внутри попытались расправить старую газету. И только после этого – вдох. Долгий. Скрипящий. Как будто кислород снова разрешили пускать в лёгкие, но строго под залог.
– Теперь у меня официально есть БДСМ—опыт. Осталось только добавить в резюме: «Умею унижать мужчин, стрессоустойчива, владею техникой наездницы и не путаю галстук с кляпом».
Она усмехнулась – с той самой кривизной губ, за которой прятались и стыд, и дрожь, и вся бессмысленная тяжесть прожитого. Усмехнулась, потому что не смеяться было уже невозможно. Потому что смех – это единственное, что хоть как—то удерживает вертикаль, когда реальность складывается пополам.
И пошла дальше. Быстро. Как будто её преследует собственная тень. И она знает, что на следующем повороте этой тени снова будет голос. Тот самый голос, с этой фирменной наглой ухмылкой на каждом слове – весёлый, вызывающе бодрый, как будто ничего не произошло. И, разумеется, с предложением, от которого она точно должна отказаться. Хотя она прекрасно понимала, что должна бы отказаться – не ответить, не слушать, не втягиваться снова – знала, что не сможет. Потому что всё, как обычно: сопротивление – это часть ритуала. А уступка – финальный аккорд.
Улица встретила Валю с характерным сквозняком судьбы. Пальто болталось на плечах, как если бы оно давно приняло решение от неё съехать. Платье съехало набок, один каблук застревал в каждой щели тротуара, другой норовил оторваться и ускакать в ночной Мухосранск. Валя шла вперёд – если это можно было назвать «шла». Это было бегство. На максимальной моральной тряске, со скоростью, которую развивают только люди, убегающие от чего—то внутреннего. Или от кого—то.
В данном случае – от Кляпы.
– Всё, – бормотала она сквозь стиснутые зубы, – это конец. Я сдаюсь. Я не вывожу. Я ухожу с линии фронта. В государственную систему безопасности.
Каждый шаг по асфальту отдавался стоном в коленях. Сумка грохотала о бедро, как у почтальона с суицидальными письмами. Волосы слиплись в грязную подкову. Щёки горели. Под мышкой что—то чесалось – возможно, совесть. Или кусочек потерянной самооценки.
Фонари светили подозрительно. В их мерцании Валя чувствовала осуждение. Ветер поднимал подол и одновременно подсказывал маршрут – туда, туда, к людям в форме и с анкетами. Её ноги не слушались, но бежали. Потому что бежать – это последнее, что оставалось человеческого в этой ситуации.
– Я иду, – сказала она. – В полицию.
– Валюша, ну зачем ты так? – прошелестело изнутри. – Всё же было так красиво… эстетично… ритмично…
– Заткнись, – прошипела она, сбив дыхание. – Я больше не танцую по твоей партитуре.
Полиция, казалось, была последней инстанцией, где ещё можно было рассчитывать на что—то, напоминающее здравый смысл. Не понимание – нет. Валя на такое не рассчитывала. Но хотя бы сдержанную вежливость. Или алгоритм. Главное – алгоритм. Инструкция. Кто—то, кто скажет: «Заполните форму», «Сядьте, подождите», «Назовите свою фамилию» – и вот уже ты внутри чего—то знакомого, земного, предсказуемого. А всё остальное можно потом.
Она шла по улице, петляя, как будто пыталась от себя же спрятаться. На ней было всё то же платье – неудачно натянутое, с перекрученной подмышкой и сбившимся подолом. Колготки – с зацепкой от пятки до колена. Туфли – одна чуть большевата, другая, наоборот, впилась в пятку. В одной руке – пальто, скомканное, как одеяло с дивана после тревожной ночи. В другой – сумка, набитая чем—то невнятным, в том числе и носком. Она его обнаружила только у третьего перекрёстка. Кто он был, чей, как попал в её вещи – загадка из разряда тех, что не решаются никогда.
Каждый шаг отзывался в теле: плечи ныли, под рёбрами щемило, шея напрягалась от постоянных оглядываний. Не потому, что она боялась слежки – нет. Она боялась другого: что обернётся и увидит. Что? Неизвестно. Может быть, отражение Кляпы в витрине. Может быть, себя – до. До всей этой одержимости. До экспериментов. До позора, который всё ещё стучал в висках.
